Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

— Живой?

— Ты сегодня третья женщина, которая проверяет мою пригодность к существованию.

— Привыкай. Сам пока плохо справляешься.

Раиса Аркадьевна вышла из своей двери, будто спектакль продолжался без неё и это было неприлично.

— Вы Света?

— Да.

— Хорошо. Вы выглядите разумнее.

— Спасибо.

— Не благодарите. На его фоне это несложно.

— Я знаю, — сказала Света.

Они переглянулись так быстро и так тепло, что Андрей почувствовал себя общим проектом двух компетентных женщин. Проектом проблемным, но ещё не списанным.

— У него в сумке суп, нож и тетрадь, — сообщила Раиса Аркадьевна.

Света медленно повернулась к Андрею.

— Прости, что?

— Суп — ваш? — спросила она у Раисы.

— Мой. Нож тоже мой. Тетрадь, кажется, уже не очень его.

— Нож зачем?

— Чтобы был.

— Логично.

— Вот, — сказала Раиса Аркадьевна Андрею. — Учитесь. Женщина понимает практические вещи быстрее.

— Я стою здесь, между бывшей женой и соседкой отца, которая выдала мне нож и суп. Мне кажется, моя жизнь уже достаточно меня учит.

Раиса перекрестила их обоих одним коротким движением, будто ставила штамп на посылке.

— Идите. И не садитесь в чужие машины. Даже если водитель скажет, что он от Бога.

— А если от понедельника? — спросил Андрей.

— Тем более. У понедельника репутация сомнительная.

На вокзал они поехали на метро. Света настояла. Такси, по её мнению, было слишком закрытым пространством для человека с фантазиями про чёрные машины. Метро, конечно, было открытым пространством, если не считать тоннелей, камер, людей, духоты и невозможности быстро выйти между станциями. Но спорить Андрей не стал. Он вообще заметил, что при Свете спорить стало сложнее. Не потому, что она подавляла, а потому что он начал слышать, когда спорит не с ней, а со своей привычкой выглядеть неуязвимым.

Они стояли рядом в вагоне. Не близко, не далеко. Как бывшие супруги, которые ещё помнят температуру друг друга, но уже не имеют права на автоматическое прикосновение. Света держалась за поручень. Андрей держал сумку. Внутри сумки лежала зелёная тетрадь, старые тексты, ключ, суп и нож. Если бы его остановила полиция и попросила объяснить содержимое, он бы сказал: «Это всё, что осталось от моей зрелости».

— Ты правда был у Марины Сергеевны? — спросила Света.

— Правда.

— И как?

— Она извинилась.

— Серьёзно?

— Да. И назвала меня писателем.

Света посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то нежное, но она быстро убрала это, как человек, который научился не отдавать тепло без проверки.

— Ты из-за этого сейчас такой?

— Какой?

— Будто тебе дали медаль, а ты боишься, что её отберут за плохое поведение.

Он усмехнулся.

— Примерно. Только медаль из картона и выдана женщиной, которая когда-то чуть не похоронила меня красной ручкой.

— Ты сам себя хоронил не хуже.

— Спасибо. Вечер поддержки продолжается.

— Я не для поддержки еду на вокзал, Андрей.

— А зачем?

Она повернулась к окну вагона. За стеклом мелькала тёмная стена тоннеля. В этом чёрном отражении её лицо было чуть старше, чем в жизни. Или жизнь уже догнала отражение, просто Андрей не заметил.

— Потому что я слишком долго была человеком, который вытаскивал тебя из последствий твоего “потом”. И теперь не хочу опять. Но ещё меньше я хочу узнать из чужого звонка, что ты влез в какую-то грязь один, потому что решил доказать покойному отцу, что у тебя наконец вырос позвоночник.

— Это было бы благородно.

— Это было бы тупо.

— Иногда трудно отличить.

— Для этого и нужны бывшие жёны.

Он посмотрел на неё. На руку с тонкими пальцами. На шарф. На маленькую морщинку у рта, которой раньше, кажется, не было. Эта морщинка появилась в годы с ним? Или после? Или у людей просто появляются морщинки, пока мы заняты собой и думаем, что их лица ждут нас неизменными в отдельной комнате памяти?

— Ты ему сказала? — спросил он.

— Кому?

— Спокойному.

Света закрыла глаза на секунду.

— Его зовут Илья.

— Конечно. Спокойные мужчины всегда Ильи, Артёмы или Максимы. Никогда не встречал спокойного Германа с татуировкой на шее.

— Андрей.

— Что?

— Я сказала, что у меня срочное дело.

— С бывшим мужем, который ищет тетрадь отца на вокзале?

— Нет. Я не стала проверять, насколько рано в отношениях нужно рассказывать правду в жанре психотриллера.

Ему стало больно. Не смертельно, но точно. Илья. Имя сразу сделало человека реальным. До этого был «спокойный мужчина», абстрактный враг, ходячий диван с хорошей кредитной историей. Теперь Илья. У Ильи, наверное, были нормальные кастрюли, свежие полотенца, машина без мусора на заднем сиденье. Илья не получал сообщений от понедельника. Илья мог сказать: «Я буду через двадцать минут» — и быть через двадцать. Илья, скорее всего, не заставлял женщину годами стучать в дверь, где хозяин дома, но притворяется мёртвым.

— Он хороший? — спросил Андрей.

— Да.

— Жаль.

— Да, тебе неудобно ненавидеть хороших.

— Я справлюсь.

Света не улыбнулась.

— Андрей, я сейчас с тобой, потому что это важно. Но это не значит, что мы возвращаемся туда, где были.

— Я знаю.

— Правда?

— Нет. Но пытаюсь.

Вот это было честно. И от честности стало чуть легче, хотя обычно он предпочитал шутку как обезболивающее. Шутка действовала быстрее. Правда лечила медленно и без гарантии.

Казанский вокзал встретил их светом, шумом, запахом выпечки, мокрых курток, железа и человеческих отъездов. Вокзалы всегда казались Андрею местами, где люди на секунду становятся честнее. Они тащат сумки, обнимаются слишком крепко, ругаются из-за билетов, едят плохие пирожки, спят на рюкзаках, смотрят на табло, будто там может появиться смысл. На вокзале никто не выглядит полностью победившим. Даже богатые люди с хорошими чемоданами становятся немного потерянными, потому что поезд сильнее их расписания.

Света шла рядом, быстро и собранно. Андрей ловил себя на том, что смотрит по сторонам слишком явно. Каждого мужчину в тёмной куртке он мысленно назначал Поляковым. Каждый телефонный звонок казался сигналом наблюдателя. Каждая камера под потолком — оком судьбы, которая наконец получила финансирование. Через десять минут такой жизни можно было начать подозревать даже бабушку с пирожком. Особенно бабушку