Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

Он перечитал фразу в зелёной тетради: Теперь ты понимаешь, почему он ждал понедельника. Он не только хотел поговорить. Он боялся, что ты найдёшь раньше времени. От этой строчки стало холодно не мистически, а очень просто, по-бытовому. Как когда открываешь холодильник и понимаешь, что свет есть, полки есть, банка горчицы есть, а еды нет. Отец боялся. Не просто стеснялся сказать «сын, я был не прав». Не просто носил в себе семейную гниль и ждал удобного дня. Он чего-то боялся конкретно. Полякова? Долга? Тетради? Того, что Андрей найдёт не отца, а какого-то совсем другого человека — слабого, запутавшегося, возможно, виноватого? Мёртвые должны быть удобнее живых. Мёртвого можно аккуратно сложить в одну версию: холодный отец, молчаливый отец, поздно раскаявшийся отец. Но Виктор Сергеевич, похоже, и после смерти отказывался лежать ровно.

Телефон завибрировал в руке. Света: «Ты пропал после “меня назвали писателем”. Это от восторга или ты опять провалился в дыру?»

Он набрал: «Мне позвонил Поляков. Спрашивал про чёрную тетрадь».

Света перезвонила сразу.

— Какой Поляков? — спросила она без приветствия.

— С фотографии. Или его сын. Или родственник. Не знаю. Павел Поляков.

— Андрей, не разговаривай с ним.

— Поздно. Я уже блеснул интеллектом.

— Что он сказал?

— Что если найду маленькую чёрную тетрадь, надо звонить ему первым. Что не все бумаги стоит показывать юристам. Что у отца в квартире секретов хватало. В общем, приятный человек. Из тех, кто может поздравить с днём рождения и забрать квартиру.

Света помолчала. Он услышал, как она где-то идёт, как щёлкает дверь, как меняется звук — наверное, вышла в коридор или на улицу. Света всегда уходила туда, где можно было говорить без свидетелей. Даже когда они были женаты, она уважала разговоры больше, чем он.

— Ты сейчас где?

— У школы.

— У какой школы?

— У своей. Был у Марины Сергеевны.

— Господи, у тебя день как у героя плохого сериала.

— Не плохого. Бюджетного.

— Езжай не в квартиру, а к юристу.

— Юрист сказала найти документы.

— Документы — да. Не чёрные тетради, которые просит подозрительный мужчина по телефону.

— Свет, я не могу не искать.

— Почему?

Он посмотрел на школьные ворота. Дети высыпали после уроков, кричали, махали руками, ели что-то из пакетов, толкались, жили без понятия, что однажды будут сидеть у ворот с чужими долгами, старой учительницей в груди и мистической тетрадью в сумке. Счастливые идиоты. Будущие взрослые. Будущие специалисты по откладыванию.

— Потому что отец боялся, — сказал Андрей.

Света не ответила сразу.

— Ты сказал “отец” иначе.

— Как?

— Не как обвинение.

Андрей усмехнулся.

— Прогресс. Скоро поставим памятник.

— Андрей.

— Что?

— Я понимаю, что тебе надо туда ехать. Правда. Но не делай из себя героя-одиночку. Отправь мне адрес квартиры, номер юриста и всё, что сказал Поляков. И если он снова позвонит — записывай разговор.

— Ты так говоришь, будто я в криминальном романе.

— Ты в России, Андрей. Это иногда одно и то же.

Он рассмеялся. Потом вдруг понял, что скучает по ней. Не по браку даже, не по кровати, не по её волосам на подушке и не по тому, как она злилась, когда он оставлял мокрое полотенце на двери. Он скучал по тому, что у неё в голосе была жизнь, которая всё ещё считала его человеком, а не только ходячей ошибкой. И ещё он злился на спокойного мужчину, который, возможно, сейчас где-то существовал с ровным пульсом и нормальным холодильником.

— Я отправлю, — сказал он.

— И поешь.

— Раиса Аркадьевна кормит меня супом против моей воли.

— Я уже люблю Раису Аркадьевну.

— Все её любят, потому что не живут с ней через стену.

— Напиши, когда будешь в квартире.

— Ты теперь тоже будешь помнить за меня мою жизнь?

— Нет. Я просто хочу знать, что ты живой, пока ты сам учишься это делать.

Он не нашёл, что ответить. Иногда Света говорила так точно, что хотелось повесить трубку из самозащиты. Но он не повесил.

— Хорошо, — сказал он. — Напишу.

Он отключился, отправил ей адрес, номер Ирины Павловны, номер Полякова, который остался в журнале вызовов, хотя мистические сообщения исчезали как зарплата после коммуналки. Потом позвонил юристу. Ирина Павловна выслушала его без эмоций, но он уже начал различать в её деловом голосе маленькие человеческие трещины.

— Не отдавайте ему ничего, — сказала она. — И не встречайтесь один.

— А если он просто наследник долга?

— Тем более. Нормальные наследники общаются через документы. Ненормальные — через фразы “позвоните мне первым”.

— Вы прямо как бывшая жена.

— Надеюсь, это комплимент.

— В моём случае сложно сказать.

— Андрей Викторович, ищите тетрадь, если считаете нужным. Но сфотографируйте всё сразу. И мне отправьте. Не ему.

— А если там что-то личное?

— Тогда сначала решите, что для вас важнее: личное или безопасное. Обычно люди путают и теряют и то и другое.

Вот и ещё один человек с лопатой для его внутреннего кладбища. Юристы должны говорить сухо, а не точно. Андрей начал подозревать, что все женщины в его жизни прошли тайный курс «Как одной фразой оставить Лаптева без кожи».

К отцовскому дому он приехал уже в сумерках. День кончался серо, без красоты, как старая тряпка. У подъезда стояла чёрная машина. Не дорогая, но чистая. Слишком чистая для этого двора с лужами, голубями и детской площадкой, где качели скрипели так, будто жаловались на судьбу. Андрей замедлил шаг. В машине никого не было видно. Стёкла затемнены. Конечно, может быть, это сосед купил машину. Может быть, такси. Может быть, любитель чистоты. А может быть, Поляков решил добавить в день немного дешёвого триллера. Андрей ненавидел дешёвые триллеры. Особенно когда сам в них плохо одет.

Он прошёл мимо машины, стараясь не смотреть слишком явно. В отражении бокового стекла увидел себя: мужчина с сумкой, сутулый, с лицом, на котором последние дни устроили субботник и ничего не убрали. В подъезде пахло кошками, старой краской и капустой. На двери Раисы Аркадьевны висела новая записка: «Кошку не выпускать. Она снова обманула сантехника». Андрей невольно улыбнулся. В мире, где мёртвый отец оставляет конверты, Поляков ищет