Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

Раиса Аркадьевна открыла до звонка. Сегодня она была в синей кофте, с платком на плечах и с выражением лица, которое Андрей уже начал узнавать: сейчас будет правда, и она придёт без упаковки.

— Чёрная машина во дворе ваша? — спросила она.

— Нет.

— Значит, не ходите сегодня поздно один.

— Вы её тоже заметили?

— Я в этом дворе замечаю даже когда голубь сменил политические взгляды.

— Мне звонил Поляков.

Раиса Аркадьевна не удивилась. Вот это было плохо. Если старая женщина не удивляется фамилии из тёмного угла, значит, угол давно не пустой.

— Павел? — спросила она.

— Он так представился.

— Сын. Отец его был хуже. Этот вежливее. Иногда это опаснее.

Андрей почувствовал, как в животе неприятно сжалось.

— Вы знали Полякова?

— Видела пару раз. Приходил к Виктору Сергеевичу. Не нравился мне.

— Почему?

— Обувь не снимал.

— Серьёзно?

— Человек, который входит в чужую квартиру в грязных ботинках, уже многое о себе рассказал. А если при этом улыбается — рассказал всё.

Андрей почему-то сразу поверил. Все психологические портреты мира можно было заменить одной фразой Раисы Аркадьевны про ботинки.

— Он спросил про маленькую чёрную тетрадь.

Раиса Аркадьевна посмотрела на дверь отцовской квартиры.

— Значит, не нашёл.

— Кто?

— Тот, кто приходил после похорон.

Андрей медленно повернулся к ней.

— После похорон кто-то приходил?

— Да.

— И вы мне не сказали?

— А вы где были, чтобы я сказала?

Попадание. Чистое. Без разгона.

— Кто приходил?

— Мужчина. Молодой относительно. Лет сорок пять. Крепкий. Не Павел, но похожий тип. Сказал, что по документам. Я спросила, откуда ключи. Он сказал: “У нас договорённость”. Я сказала: “У меня тоже договорённость с участковым”. Он ушёл.

— Почему вы не вызвали полицию?

— Потому что он ушёл. А полиция бы приехала через три дня и спросила, не показалось ли старой женщине.

— Он был в квартире?

— Нет. Я не дала.

Андрей посмотрел на неё. Маленькая женщина в синей кофте, кошачья разведка подъезда, суповая инстанция, человек, который остановил неизвестного мужика после похорон отца. Он вдруг понял, что жизнь отца в последние месяцы охраняли не сын, не жена, не документы, а Раиса Аркадьевна с её халатом и привычкой не доверять обуви.

— Спасибо, — сказал он.

Она махнула рукой.

— Не благодарите. Просто найдите эту тетрадь раньше них.

— Вы знаете, где она?

— Нет. Но Виктор Сергеевич однажды сказал: “Если будут искать чёрное, пусть смотрят туда, где все видят белое”. Я тогда подумала, давление у человека. А теперь, может, и не давление.

— “Где все видят белое”, — повторил Андрей.

— Вот и думайте. Вы у нас писатель.

Он посмотрел на неё.

— Света уже успела вам рассказать?

— Какая Света?

— Бывшая жена.

— Нет. У вас на лице написано. Мужчина, которого сегодня впервые назвали писателем, выглядит так же, как мальчик, которому разрешили не доедать манную кашу.

— Очень специальное лицо.

— Редкое. Но встречается.

Он открыл отцовскую квартиру. Раиса не пошла за ним. Только сказала в спину:

— Дверь не закрывайте на цепочку. И если кто позвонит — сначала смотрите в глазок, потом думайте, потом не открывайте.

— А открыть когда?

— Когда это я с супом.

— Как отличить?

— Я ругаюсь ещё до звонка.

В квартире было темно. Андрей включил свет в прихожей, потом лампу в комнате. Всё стояло на своих местах: стол, тетрадь, ящик с его старыми текстами, коробка с конвертами, старый Дед Мороз с отколотой бородой. Он вдруг подумал, что квартира уже стала не отцовской, но ещё не его. Она была между. Как вокзал для вещей, которые не знают, куда дальше.

Он положил сумку на стол. Достал зелёную тетрадь, старую папку Марины Сергеевны, ночные страницы. Рядом — документы. Получился прекрасный натюрморт: литература, долги и сумасшествие. Если бы художник писал это маслом, картина называлась бы «Мужчина поздно понял, что живёт».

Сначала он проверил очевидные места. Письменный стол. Шкаф. Книги. Ящик под кроватью. Чемодан с двойным дном. Полки. Банку с монетами. Коробки. Справочник радиолюбителя. Словарь. Старые газеты. Даже морозилку, потому что после тетради, которая сама пишет, морозилка уже не казалась абсурдным местом для правды. В морозилке были только кусок льда, пакет с укропом и одинокая пельменная душа, которую отец, кажется, забыл ещё до смерти. Чёрной тетради не было.

Он сел на пол среди раскрытых коробок. Внутри начал подниматься старый знакомый комок: не справишься, не найдёшь, опоздал, отец ждал, Поляков найдёт, юрист скажет “я же просила”, Света поймёт, что ты всё тот же, мать начнёт пить валерьянку, Роман Игоревич напишет письмо, жизнь опять окажется слишком сложной, и ты снова будешь стоять посреди комнаты с бумажками в руках и лицом идиота. Комитет по самоуничтожению вернулся с обеденного перерыва и сразу занял кворум.

Андрей встал и пошёл на кухню. Налил воды. Выпил. Потом открыл окно. Холодный воздух вошёл резко, почти грубо. Во дворе горел фонарь. Чёрная машина всё ещё стояла. Или другая? Отсюда было плохо видно. Он отошёл от окна.

«Если будут искать чёрное, пусть смотрят туда, где все видят белое».

Белое. Где в этой квартире было белое? Потолок. Холодильник. Старые простыни. Белая чашка? Обои? Документы? Больничные бумаги? Андрей прошёл по квартире, как плохой детектив в дешёвом пальто. Отец любил порядок, но порядок у него был странный: важное в справочнике, письма в коробке из-под печенья, тексты сына под кроватью, ключ в конверте. Не прятал в сейфах. Прятал в вещах, на которые никто не смотрит второй раз.

Белое.

В спальне на шкафу лежала стопка старого постельного белья. Белые наволочки, простыни, пододеяльник с синими цветами. Андрей уже смотрел там, но поверхностно. Он снял стопку, развернул одну простыню. Ничего. Вторую. Пыль. Третью. Из неё выпал кусочек бумаги. Не тетрадь. Старый рецепт врача. Он ругнулся. Развернул пододеяльник. Ничего.

Белое.

В ванной стояла аптечка. Белая пластиковая коробка с красным крестом. Он открывал её вчера? Нет. Зачем бы? Там таблетки, бинты, старые градусники, инструкции, человеческая хрупкость в блистерах. Андрей достал коробку. Внутри были таблетки от давления, пластырь, йод, старый тонометр, две пачки бинта. Под бинтами — маленький свёрток в белой марле.

Сердце ударило.

Он положил свёрток на