Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

кухне и поняла, что сама всю жизнь хотела заболеть от одиночества так, чтобы кто-нибудь наконец заметил. Представляете? Старуха, учительница литературы, с тридцатью годами стажа, сидит и учится у мальчика, которому когда-то сказала писать красивее.

Андрей не знал, куда смотреть. На неё было слишком больно. На листы — тоже. На окно — трусливо. Он смотрел на парту. На ней кто-то выцарапал маленькое «Лиза дура». Вот она, настоящая литература. Кратко, больно, адресно.

— Я пришёл, чтобы злиться, — сказал он.

— Злитесь.

— Вы мешаете.

— Простите.

Вот оно. Слово вышло просто. Не на коленях. Не с музыкой. Она сказала его как человек, который знает: оно не чинит, но всё равно должно быть произнесено.

Андрей поднял глаза.

— За что именно?

— За то, что испугалась вашего текста и назвала это педагогикой. За то, что не сказала: пишите. За то, что увидела живое и решила его причесать. За то, что была взрослой, которой удобнее красная ручка, чем разговор.

Он сидел неподвижно. Внутри него пятнадцатилетний мальчик перестал курить и впервые за долгое время поднял голову. Ему, конечно, хотелось большего. Чтобы она заплакала. Чтобы сказала: «Вы были лучшим учеником». Чтобы признала, что сломала судьбу. Чтобы вернула двадцать лет. Но жизнь не возвращала годы, она максимум подсовывала пожилую женщину с бусами и словом «простите». Бери, что дают, Лаптев. Скидка на прошлое не предусмотрена.

— Я не знаю, что с этим делать, — сказал он.

— Ничего. Не все слова требуют немедленного действия.

— Моя тетрадь не согласилась бы.

— Какая тетрадь?

Он почти рассказал. Уже открыл рот. Но остановился. Не из страха показаться сумасшедшим. Хотя и из него тоже. Просто понял: это его разговор. Не надо тащить сюда Бога с плохим почерком, отца, Раису, Свету, мать, Романа Игоревича. Перед ним сидела женщина, которая наконец сказала своё. Ему надо было сказать своё.

— Я снова начал писать, — произнёс он.

Марина Сергеевна кивнула. Не удивилась.

— Хорошо.

— Все сегодня говорят «хорошо» так, будто это лекарство.

— Иногда это и есть лекарство. Маленькая доза.

Он достал из сумки две ночные страницы. Сначала собирался просто показать, что пишет. Потом понял, что хочет большего. Хочет, чтобы она прочитала. Хочет, чтобы старый судья поднял глаза и вынес новый приговор. Опасная привычка. Он только вчера решил перестать зависеть от чужих красных ручек, а сегодня уже принёс бумагу в кабинет литературы, как голодная собака к колбасному цеху.

— Я написал вчера, — сказал он. — Немного.

Она протянула руку.

Андрей не дал.

— Нет. Подождите.

Марина Сергеевна убрала руку.

— Боюсь, если вы сейчас скажете, что это плохо, я опять брошу на двадцать лет.

— Тогда не давайте.

— А если не дам, буду думать, что испугался.

— Значит, вы всё ещё ученик.

— Похоже.

Она посмотрела на него почти мягко.

— Андрей. Я могу прочитать. Могу не читать. Могу сказать мнение. Но это уже не должно решать, будете вы писать или нет.

— Должно бы.

— Да. Но не будет. Если хотите писать, придётся пережить плохие мнения. Хорошие, кстати, тоже. Они иногда ещё опаснее.

— Почему?

— Потому что после хорошего мнения человек начинает писать не текст, а попытку получить ещё одно хорошее мнение.

Он усмехнулся.

— Вы стали мудрее.

— Я стала старше. Иногда это ошибочно принимают за мудрость.

Он всё-таки протянул ей листы.

Она читала долго. Слишком долго. Андрей за это время успел умереть несколько раз, воскреснуть, возненавидеть её, себя, листы, школу, литературу, гречку, Вадима Кострова и лабораторную медсестру с веткой на запястье. Он смотрел, как её глаза движутся по строкам. Как бусы чуть покачиваются. Как морщится уголок рта. Вот сейчас. Сейчас скажет: «Есть энергия, но…» Все самые страшные фразы начинаются с похвалы и союза «но». «Есть способности, но…» «Вы интересный человек, но…» «Я тебя люблю, но…» Надо запретить это слово в момент, когда человек приносит тебе внутренние органы на бумаге.

Марина Сергеевна положила листы на стол.

— Ну? — спросил Андрей слишком быстро.

— Живое.

Он выдохнул. Слишком заметно. Ненавидел себя за это.

— И всё?

— Нет. Местами разболтано. Есть фразы, где вы любуетесь своей колкостью. Есть лишнее. Есть желание ударить читателя раньше, чем он успеет увидеть, что вам больно. Но это живое.

Он кивнул. Странно, но от критики не умер. Даже наоборот. Она была конкретной, не красной ручкой по горлу, а пальцем на карте.

— И что делать?

— Писать дальше.

— Просто?

— Нет. Трудно. Каждый день. Без героического объявления. Без ожидания правильного состояния. Плохо, хорошо, криво, смешно, грязно. Писать.

Он подумал о тетради. О фразе «Не исправляй сейчас. Не суди сейчас. Не предавай сразу». Все опять говорили одно и то же. Мир стал подозрительно согласованным.

— А если не выйдет?

— Не выйдет что?

— Книга. Жизнь. Я.

Марина Сергеевна сняла очки, протёрла их салфеткой.

— Вы очень любите ставить задачу так, чтобы она была невозможной. «Книга», «жизнь», «я». Конечно, страшно. Напишите сегодня ещё страницу. Это всё, что вам доступно. Человек редко проваливает жизнь сразу. Обычно он проваливает одну страницу, один звонок, одну честную фразу. С этого и чините.

Андрей смотрел на неё и думал: если бы она сказала это тогда, в пятнадцать, что бы было? Может, ничего. Может, он всё равно бросил бы. Может, нашёл бы другого внутреннего палача. Человек, который хочет предать себя, всегда найдёт свидетеля для алиби. Но всё-таки. Всё-таки.

— Вы знаете, — сказал он, — я много лет думал, что вы меня сломали.

— А теперь?

— Теперь думаю, что вы дали мне молоток, а я сам долго бил куда попало.

Марина Сергеевна улыбнулась.

— Это уже похоже на литературу.

За дверью заглянула девочка лет шестнадцати.

— Марина Сергеевна, можно?

— Через пять минут, Лиза.

Девочка посмотрела на Андрея с тем школьным любопытством, в котором взрослые выглядят как странная порода мебели.

— Это писатель? — спросила она.

Андрей чуть не засмеялся.

Марина Сергеевна посмотрела на него. И ответила:

— Да.

Девочка кивнула и исчезла.

Андрей сидел, не двигаясь. Одно слово. Совершенно незаконное. Выданное без справки, без книги, без публикаций, без права. Писатель. Взрослый Андрей хотел возразить: нет, что вы, я просто тексты для бизнеса, у меня две страницы, я никто, не надо громких слов, это неудобно, это смешно.