Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

Ответ появился медленно, будто невидимый собеседник устал от его дешёвого адвокатского номера.

Ты до сих пор споришь с ней каждый раз, когда садишься писать. Пора хотя бы узнать, жива ли она.

Андрей закрыл тетрадь.

Открыл телефон. Нашёл школьный чат, из которого давно хотел выйти, но не выходил, потому что даже выйти из чата бывших одноклассников ему казалось слишком окончательным поступком. В чате были поздравления с днями рождения, фотографии детей, сбор денег на подарок классной руководительнице и бессмертное «ребята, кто помнит, как звали физика?». Он набрал в поиске: «Марина Сергеевна».

Нашлось сообщение двухмесячной давности: «Марина Сергеевна сейчас в лицее на полставки, представляете? Всё такая же».

Андрей долго смотрел на экран.

Всё такая же.

Где-то в городе жила женщина с бусами, которая когда-то сказала мальчику, что он лезет в некрасивое. Может быть, она забыла. Скорее всего, забыла. Для неё это была одна фраза после урока. Для него — маленький гвоздь, которым он потом сам прибил крышку ящика с тетрадями.

Он положил телефон.

Посмотрел на две написанные страницы.

На синюю тетрадь.

На зелёную.

На ящик под кроватью, полный мальчика, который хотел быть слышен через стену.

— Ладно, — сказал он. — Завтра найдём эту вашу Марину Сергеевну.

И впервые за день ему стало по-настоящему страшно.

Не из-за работы. Не из-за долгов. Не из-за матери. Не из-за Светиного спокойного мужчины.

А потому что старое «потом» вдруг начало терять работу.

Глава 7. Некрасивое

Утром Андрей проснулся с ощущением, что ночью совершил преступление и теперь должен идти с повинной к женщине в бусах. На столе лежали две исписанные страницы. Он специально не убрал их в ящик, не спрятал под книжку, не накрыл бумагами, хотя руки чесались. Листы лежали голые, наглые, как люди, которые пришли к тебе домой и сразу сняли обувь без спроса. Андрей прошёл мимо них на кухню, налил воды, выпил, посмотрел ещё раз. Страницы не исчезли. Ночью ему казалось, что утром они станут ужасными, смешными, жалкими, и он с облегчением выбросит их, потому что взрослый человек не обязан хранить каждую испачканную тряпку своей души. Но утром они были не ужасными. Хуже. Они были живыми. Неровными, местами слишком громкими, с фразами, которые хотелось ударить по затылку, но живыми. А живое выбрасывать труднее. Мёртвое — пожалуйста. Мёртвого у него было полная квартира, полная работа, полный холодильник старых контейнеров. Живое сопротивлялось.

Он сварил гречку. Не из стремления к здоровью, а потому что в доме, кроме гречки, горчицы и одного усталого яблока, почти ничего не было. Гречка получилась липкой. Он ел её стоя, прямо из маленькой кастрюли, и думал, что если бы его жизнь снимали для мотивационного фильма, этот кадр пришлось бы вырезать: главный герой после духовного прорыва ест серую кашу над плитой и пытается не думать о женщине, которая тридцать лет назад сказала ему, что он лезет в некрасивое. В мотивационных фильмах герои после прорыва бегают на рассвете. Андрей после прорыва пытался найти чистую ложку.

Телефон лежал рядом. Школьный чат за ночь не умер. В нём кто-то прислал картинку с добрым утром, где чашка кофе стояла на фоне роз, и Андрей почувствовал к этому человеку почти уголовную неприязнь. Потом нашёл сообщение, которое вчера видел: «Марина Сергеевна сейчас в лицее на полставки, представляете? Всё такая же». Он написал однокласснику, с которым не общался лет пятнадцать. Точнее, не однокласснику, а Вадиму Кострову, тому самому Вадиму, который в девятом классе умел выпускать газы так тихо, что весь ряд страдал, а он смотрел в окно как поэт. Теперь на аватарке Вадим стоял в пиджаке на фоне баннера «Управление персоналом будущего». Жизнь любит такие шутки. Она берёт мальчика с газами и делает из него специалиста по людям.

«Привет. Ты не знаешь, как связаться с Мариной Сергеевной?»

Вадим ответил через семь минут: «О, Лаптев! Живой?»

Андрей посмотрел на слово «живой» и подумал, что в последние дни это уже не вопрос, а издевательство.

«Пока да».

Вадим прислал смеющийся значок. Потом номер телефона. Потом добавил: «Она в лицее по средам и пятницам, кажется. Ты зачем? Решил извиниться за свои стихи?»

Андрей посмотрел на экран. Вот она, школьная вечность. Людям может быть под сорок, у них кредиты, дети, облысение, разводы, геморрой, курсы личной эффективности и тревога в груди, но дай им одно имя из прошлого — и они снова сидят на задней парте, хихикают и ждут, кто первым облажается у доски.

Он хотел ответить что-нибудь колкое. Не ответил. Просто написал: «Спасибо».

Это было почти благородно. Или он просто не придумал хорошую гадость.

Перед выходом он долго стоял у зеркала. Не потому, что хотел понравиться Марине Сергеевне. Хотя, если быть честным, хотел. Вот в чём мерзость старых учителей: ты можешь вырасти, развестись, поседеть в бороде, почти умереть в пальто, найти посмертные письма отца, получить мистическое сообщение от тетради — и всё равно какая-то часть тебя хочет, чтобы женщина с красной ручкой сказала: «Ну вот, теперь хорошо». Он надел тёмный свитер, джинсы, куртку. Без рубашки. Без офисной брони. Взял зелёную тетрадь, синюю школьную и две ночные страницы. Сложил в сумку. Получилось так, будто он шёл не в лицей, а сдавать внутренний экзамен, к которому готовился двадцать три года и всё равно не выучил главный билет.

Сначала надо было сдать кровь. Врач сказала: утром, натощак. Натощак уже сорвался гречкой, но Андрей решил, что человек, который пытается восстановить жизнь, не обязан делать всё идеально. Идеальность была его старым способом не начинать: если не можешь сделать правильно, не делай вообще. Теперь он пошёл в лабораторию после гречки, чтобы хотя бы узнать, насколько сильно гречка разрушила научную картину его организма. В лаборатории сидела очередь из людей с баночками, пакетами и выражениями лиц, которые бывают только у тех, кто пришёл добровольно отдать свою кровь государству или частной медицине. На стене висел плакат: «Ваше здоровье — в ваших руках». Андрей посмотрел на свои руки. В них была сумка с тетрадями, телефон с рабочими угрозами и бумажка от врача. Здоровье там не помещалось.

Медсестра была молодая, с усталыми глазами и татуировкой маленькой ветки на запястье. Она посмотрела на направление.

— Натощак?

— Почти.

— Что значит почти?

— Гречка.

Она подняла глаза.