Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

— Вы пишете сейчас? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне тридцать восемь, у меня работа разваливается, отец умер, квартира с долгами, мать, анализы, бывшая жена встречается со спокойным человеком, и ещё у меня, возможно, психоз с элементами канцелярской мистики.

— Список внушительный. Но я спросила почему.

Он рассмеялся. Не весело.

— Потому что поздно.

Раиса Аркадьевна выключила воду.

— Поздно — это когда в морге бирка на ноге. Всё остальное — неудобно, страшно, стыдно, лень, неясно как. Но не поздно.

— Вы случайно не тетрадь?

— Я лучше. Я с супом.

Она пошла к двери. На пороге остановилась.

— Андрей.

— Что?

— Напишите сегодня одну страницу.

— О чём?

— О том, почему не пишете. Это у вас хорошо получается.

И ушла.

Он остался один. Суп в желудке лежал тёплым кирпичом. В комнате ждали тетради. Не одна, не две — целый ящик его неслучившегося голоса. Он ходил вокруг стола минут десять. Как собака вокруг миски, в которой не еда, а ответственность. Потом сел. Достал из сумки зелёную тетрадь, положил рядом синюю. Две версии одного труса смотрели друг на друга через двадцать три года.

Он открыл зелёную.

На последней странице была фраза: Вот он. Тот, кого ты бросил раньше всех.

Андрей взял ручку.

Написал:

Я не бросил. Я вырос.

Посмотрел на фразу и сразу понял, что врёт. Вырвал бы страницу, но тетрадь была не та вещь, с которой сейчас стоило воевать руками. Он ниже написал:

Ладно. Я бросил. Потому что надо было стать нормальным. Потому что отец молчал. Потому что учительница сказала, что я лезу в некрасивое. Потому что мать боялась, что писателями становятся бедные алкоголики с плохими зубами. Потому что Света верила в меня так спокойно, что мне было легче не делать, чем разочаровать её готовым текстом. Потому что на работе платили за слова без крови. Потому что я сам однажды решил, что если не пробовать, то нельзя проиграть.

Он остановился. Рука болела. Не от письма. От правды. Он давно не писал рукой больше списка покупок и подписи в документах. Взрослый человек сначала перестаёт писать письма, потом дневники, потом свои мысли, а потом удивляется, почему внутри шум, как в комнате, где двадцать лет никто не открывал окна.

Он продолжил:

Я бросил его, потому что он был слишком голодный. Этот мальчик хотел всего: любви, славы, тела Лены из параллельного класса, чтобы отец сказал “я тобой горжусь”, чтобы мать перестала смотреть на него как на проблему с ногами, чтобы учительница подавилась своими бусами, чтобы весь мир наконец признал: да, Андрей Лаптев существует. А я не мог его кормить. Я сам хотел есть. Я положил его в ящик и сказал: посиди тихо, я вернусь в понедельник.

Тут он остановился.

Понедельник. Опять.

Он сидел над страницей и чувствовал, как в горле поднимается что-то тупое. Не плач. Андрей плохо умел плакать. У него внутри слёзы обычно проходили согласование у отдела стыда и возвращались с правками: «слишком жалко», «не по-мужски», «в данный момент неуместно». Но сейчас глаза защипало. Он моргнул. Одна капля упала на страницу и расплыла чернила в слове «вернусь». Получилось символично, а символичность он всегда считал дешёвым трюком. Жизнь, к сожалению, не стеснялась дешёвых трюков. Она вообще любила работать в лоб.

Он ждал, что тетрадь ответит. Ничего. Только его собственные строки, кривая клетка, мокрое пятно. Может быть, ответ уже был в том, что он написал. Очень удобно для Бога: заставить человека говорить самому с собой, а потом присвоить результат.

В этот момент зазвонил телефон. Мать.

Андрей посмотрел на экран и не захотел брать. Не сейчас. Не с раскрытым ящиком, не с пятнадцатилетним собой на столе, не с супом Раисы Аркадьевны в животе и не с мокрым словом «вернусь» в тетради. Но телефон звонил. Мать была из тех людей, которые, если не взять, могут превратить звонок в экстренную ситуацию, а экстренную ситуацию — в доказательство твоего морального падения.

Он взял.

— Ты можешь говорить? — спросила она.

Новый ход. Обычно она не спрашивала, а входила в разговор как холодный сквозняк.

— Могу.

— Ты у отца?

— Да.

— Раиса сказала, ты нашёл какие-то тетради.

Андрей закрыл глаза.

— У вас там подъездная разведка?

— Она переживает.

— Она всех допрашивает.

— Это одно и то же, когда человек старый.

Мать звучала иначе. Тише. Усталее. Без привычного металлического края. Может быть, ей тоже было страшно после вчерашнего сообщения. Может быть, она плохо спала. Может быть, лук на подоконнике не вырос, и это сломало её веру в контроль. Кто знает.

— Мам, ты знала, что отец хранил мои старые тетради?

Пауза.

— Знала.

Вот так просто. Знала. Андрей почувствовал, как внутри поднимается волна.

— И ты мне не сказала?

— Он просил.

— Он просил?

— Да.

— Вы оба решили, что мои тетради — государственная тайна?

— Андрей, не кричи.

— Я не кричу.

Он действительно не кричал. Но внутри кричало всё: мальчик у окна, мужчина в офисе, сын у кровати мёртвого отца, человек с кружкой, которую он четыре дня обходил как минное поле.

— Почему ты не сказала? — спросил он тише.

Мать долго молчала. Потом сказала:

— Потому что я боялась, что ты опять начнёшь.

— Что начну?

— Писать.

Он засмеялся. Коротко, зло.

— Потрясающе. Другие матери боятся, что сын начнёт пить, колоться, воровать, а моя боялась, что я начну писать.

— Не передёргивай.

— А как?

— Я боялась, что тебе будет больно. Ты тогда был такой… открытый. Злой, да, но открытый. Любое слово тебя резало. А писательство — это же не профессия. Это когда тебя всё режет ещё сильнее.

Андрей встал, прошёлся по комнате. Наступил на пыльную половицу, она скрипнула. Отец, наверное, тоже наступал на неё сто раз. Может, даже в те понедельники, когда ходил от окна к столу и обратно.

— Так ты решила меня защитить?

— Я решила, что тебе нужна нормальная жизнь.

— У меня получилась?

Мать не ответила.

Это было хуже ответа.

— Мам, у меня получилась нормальная жизнь?

— Я хотела как лучше.

— Я знаю. Это самая страшная фраза в семейной истории.