Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

Раиса Аркадьевна открыла дверь ещё до того, как он нажал звонок.

— Вас сняли с проекта? — спросила она.

Андрей остановился.

— Вы что, ясновидящая?

— Нет. У вас лицо человека, которого сняли с проекта, но не сняли с жизни. Это разные лица.

— Откуда вы вообще знаете слово «проект»?

— Милый мой, у меня внучка работает в рекламе. Она такие слова говорит, что я после неё телевизор отдыхаю включаю.

— Я к отцу. Документы искать.

— Ищите. Я суп сварила. Потом зайдёте.

— Я не ем мясо.

— А я что, зверь? Гороховый. Без копчёностей. Правда, горох злой, но вы переживёте.

Она закрыла дверь, не дожидаясь благодарности.

В квартире отца было темно. Андрей включил лампу. Стол, тетрадь, пыль, коробки. Он снял куртку, повесил на спинку стула. Потом сразу снял со спинки и повесил на крючок в прихожей. Увидел это движение и усмехнулся. Старый мир не рухнул, но крючок получил работу.

Он открыл шкаф, достал жестяную коробку с конвертами. Второй конверт лежал сверху.

Понедельник второй.

Он не хотел открывать. Конечно, хотел. И не хотел. Первое письмо стоило ему серой куртки и куска внутренней кожи. Что потребует второе? Позвонить Полякову? Выбросить свою старую жизнь? Простить отца? Убить Романа Игоревича степлером? Последнее было бы неожиданно, но не полностью неприятно.

Он положил второй конверт на стол и сказал вслух:

— Я ищу документ. Потом твоя драматургия.

Слово «потом» прозвучало в комнате так громко, будто кто-то уронил кастрюлю.

Андрей замер.

— Ладно, — сказал он. — Не потом. Через час. Это не потом, это расписание.

Тетрадь лежала рядом. Молчала. Ему показалось, что молчала осуждающе. Удивительная вещь: если достаточно долго жить с тревогой, даже бумага начинает смотреть на тебя как мать.

Он искал документ почти два часа. Перерыл книги, ящики, коробки, старые папки, банку с монетами, антресоль, где нашёл лыжные ботинки, две банки краски и пакет с новогодними игрушками. Среди игрушек лежал маленький стеклянный Дед Мороз с отколотой бородой. Андрей помнил его. В детстве он разбил эту бороду, отец тогда не ругался. Просто сказал: «Теперь такой будет». И повесил на ёлку. Андрей почему-то забыл этот эпизод. В его памяти отец ругал, молчал, запрещал, отодвигал. А тут — «теперь такой будет». Сломанный, но оставленный.

Он положил Деда Мороза на стол. Рядом с тетрадью. Получился странный алтарь: мёртвый праздник, зелёная клетка и мужчина, который не знает, как жить.

Документ он нашёл в последнем месте, куда полез скорее от злости: под дном старого чемодана. Там была картонная прокладка, чуть приподнятая с одного края. Под ней лежал файл. В файле — дополнительное соглашение, несколько расписок и фотография отца с каким-то мужчиной у машины. Мужчина был полный, в кожаной куртке, с улыбкой человека, который привык заходить в чужие кухни без стука. На обороте фотографии было написано: «Поляков. Не верить устным договорённостям».

— Поздно, пап, — сказал Андрей. — Очень своевременная записка.

Он сфотографировал документы, отправил Ирине Павловне. Она ответила почти сразу: «Да. Это оно. Завтра нужно встретиться. И будьте осторожны, если с вами свяжутся родственники Полякова».

— Великолепно, — сказал Андрей. — Теперь ещё наследники кожаной куртки.

Только после этого он открыл второй конверт.

Внутри был лист и старая фотография. На фотографии Андрей лет пятнадцати стоял у окна в их прежней квартире, худой, угловатый, с длинными руками, которые тогда казались ему лишними. Рядом на столе лежала раскрытая тетрадь. Не зелёная — другая. Школьная. В клетку. На обороте отец написал: «Стихи. Нашёл случайно. Не сказал».

Андрей похолодел.

Он писал стихи в пятнадцать. Отвратительные, конечно. Про дождь, одиночество, смерть, девочку Лену из параллельного класса и то, что мир его не понимает, хотя мир тогда был занят более серьёзными делами. Он прятал тетрадь под матрасом. Однажды тетрадь исчезла. Он решил, что мать нашла и выбросила. Или сам потерял. Или стыд убил её ночью. Но отец, оказывается, нашёл.

Андрей развернул письмо.

«Понедельник второй. Найди то, что ты выбросил из себя первым. Не вещь. Занятие. Желание. Голос. Я нашёл твою тетрадь со стихами. Прочитал. Да, я знаю, нельзя было. Я был отцом и дураком, а эти должности часто совмещаются. Я хотел сказать тебе, что там было живое. Не хорошее, не плохое. Живое. Но я испугался. Подумал, скажу — ты станешь мягким, смешным, непрактичным. Подумал, надо направить тебя в нормальную сторону. Нормальная сторона оказалась серой курткой, долгами и человеком, который пишет сыну после смерти. Так что мой педагогический талант можешь оценить сам».

Андрей сел. Лист дрожал в руках.

«Тетрадь я не выбросил. Она в квартире. Если найдёшь — прочитай хотя бы одну страницу и не смейся над мальчиком, который это писал. Над ним уже достаточно посмеялись внутри тебя».

Ниже была приписка:

«Маленький ключ — от ящика под кроватью. Там не только тетрадь».

Андрей медленно достал из кармана ключик из первого конверта. Плоский, серый. Он думал, что это от какого-то шкафа, но не нашёл замка. Теперь понял.

Под отцовской кроватью стоял старый деревянный ящик. Андрей видел его вчера, но не тронул. Решил, что там инструменты или хлам. Ящик был низкий, пыльный, с маленьким металлическим замком. Он лёг на пол, вытащил его, чихнул так, что чуть не ударился лбом о кровать. Ключ вошёл не сразу. Замок заел, потом щёлкнул.

Внутри лежали тетради. Не одна. Пять. Шесть. Разные. Его школьные, студенческие, какие-то блокноты, листы, сложенные пополам. Андрей узнавал обложки, не веря себе. Вот синяя тетрадь с наклейкой группы, которую он слушал в шестнадцать. Вот чёрный блокнот, который он купил на первом курсе и в котором собирался написать роман о человеке, который уезжает из города и становится свободным. Конечно, он написал три страницы и список названий. Вот листы с набросками рассказа. Вот странная, смешная пьеса, где герои говорили слишком красиво, потому что автор никогда не разговаривал с живыми женщинами нормально.

Отец всё это хранил.

Не выбросил.

Не сказал.

Просто хранил.

Андрей сидел на полу возле отцовской кровати и чувствовал, как что-то внутри него не выдерживает. Не рыдания даже. Рыдания были бы проще. Это было как если бы в старой стене нашли замурованное окно. И теперь через него шёл свет, но вместе со светом — пыль,