Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

мужчины изображали взрослых людей, а женщины — что им интересно слушать тосты про командный дух. Узел получался кривой, будто галстук тоже не хотел участвовать в утреннем спектакле под названием «человек собрался». Андрей развязал его, завязал снова, потом снял совсем и бросил на стиральную машину. Слишком много уважения для Романа Игоревича. Пускай его дальнейшую роль обсуждают без декоративной петли на шее.

Он надел чистую рубашку. Чистую, но мятую. Эта рубашка выглядела как он сам: формально пригодна, фактически пережила ночь. На воротнике было маленькое пятно, которое он заметил уже после того, как застегнулся. Раньше он бы переоделся, опоздал, вспотел, ненавидел себя в лифте, сочинял оправдание и пришёл в офис с лицом человека, заранее согласного на наказание. Сейчас он посмотрел на пятно, провёл по нему пальцем, сказал: «Будем считать, характер», и вышел из ванной.

Квартира выглядела чуть иначе. Не хорошо. Хорошо — это было бы наглой ложью. Но иначе. Стул у окна больше не был складом тряпок. Кружки возле кровати не было. На кухне сушилась белая кружка с идиотской надписью «Лучший день — сегодня», и впервые эта надпись не казалась прямым издевательством, только косвенным. Мусорный пакет стоял у двери, завязанный. В нём лежали остатки вчерашней войны: носок без пары, фитнес-буклет, дохлая зелень, пластиковые контейнеры, которые уже начали претендовать на отдельную форму жизни. Андрей взял пакет с собой. Это было странное чувство — выйти из дома не только с телом, но и с небольшим куском собственного запущенного ада.

На тумбочке у двери лежала зелёная тетрадь. Он хотел оставить её дома. Потом представил, как будет сидеть у Романа Игоревича, слушать слова «ответственность», «вовлечённость», «зрелая позиция», а тетрадь будет лежать дома и молчать с видом существа, которое знало, что он опять продался за право не конфликтовать. Он сунул её в сумку. Рядом — папку с медицинскими направлениями и один отцовский конверт, первый, уже вскрытый. Остальные три остались в коробке на столе, как три маленькие мины замедленного действия. Отец даже после смерти умел организовать ожидание.

В лифте ехала соседка с пятого этажа, молодая женщина с усталым ребёнком в красной шапке. Ребёнок держал в руке печенье и смотрел на Андрея так, будто видел перед собой не человека, а загадочный вид городского зверя.

— Доброе утро, — сказала соседка.

— Доброе.

Ребёнок протянул ему печенье.

— Не надо, спасибо, — сказал Андрей.

— Бери, — сказал ребёнок. — Оно сломалось.

Вот так люди и учились щедрости: сначала отдавали миру поломанное. Андрей взял половинку печенья.

— Спасибо.

Соседка смутилась.

— Извините, он всем раздаёт.

— Нормально. Я тоже сегодня немного сломанный.

Она улыбнулась, но осторожно. В лифте вообще нельзя улыбаться слишком широко — люди начинают подозревать секту, алкоголь или продажу косметики.

На улице было сухо и холодно. Небо висело низко, серое, будто город накрыли старым офисным потолком. Андрей выбросил мусор в бак и почему-то постоял секунду, ожидая сообщения. Ничего. Ни голоса, ни текста, ни мистической вибрации в кармане. Мусорный бак молчал. Видимо, у понедельника тоже был график, и сегодня он не работал на выезде.

В метро Андрей достал телефон. От матери было одно сообщение: «Я плохо спала. Но рада, что ты ответил честно». Он перечитал его несколько раз. Мать, написавшая слово «честно», была редким явлением, почти как северное сияние над районной поликлиникой. Он хотел ответить «я тоже», потом решил не превращать каждую трещину в разговор на три часа. Написал: «Позвоню вечером». И добавил после паузы: «После работы». Чтобы она не ждала весь день, превращая ожидание в болезнь.

Света написала: «Удачи сегодня. Только не делай из себя коврик».

Он усмехнулся. Представил себя ковриком у стеклянного кабинета Романа Игоревича. На коврике надпись: «Вытрите ноги об Андрея Сергеевича. Он сам виноват».

Он ответил: «Поздно. Я уже много лет в интерьере».

Света: «Тогда хотя бы перестань быть моющимся».

Андрей впервые за утро рассмеялся. Мужчина рядом в вагоне посмотрел на него с неприязнью: в метро смех без наушников воспринимается как личная атака на общественный порядок.

На работу Андрей пришёл в восемь пятьдесят шесть. Специально. Не раньше, чтобы не сидеть под дверью как школьник перед директором. Не позже, чтобы не дать Роману Игоревичу подарочную упаковку для упрёка. В стеклянном холле пахло кофе, влажными пальто и дорогим безличием. Девушка на стойке пропусков поправляла волосы в отражении монитора. Охранник кивнул.

— Сегодня без пальто? — спросил он.

Андрей посмотрел на себя. Действительно, без того старого чёрного пальто, в котором чуть не умер на полу. Он надел куртку, нормальную, короткую, тёмно-синюю. Она была неудобная, зато не выглядела как траур по самому себе.

— Пытаюсь обновить жанр, — сказал Андрей.

Охранник не понял, но уважительно кивнул. Мужчины часто кивают, когда не понимают, чтобы не выдать слабость рода.

На пятом этаже было уже шумно. Люди ходили с кружками, открывали ноутбуки, здоровались теми голосами, которыми никто никогда не говорит дома. «Доброе». «Как ты?» «Нормально». «Видел письмо?» «Да, сейчас посмотрю». Утро в офисе — это хор маленьких лжей, поставленный человеком, который однажды решил, что капитализм должен начинаться с кофемашины.

Алина из продаж встретила его у принтера. В руках у неё были распечатки, на запястье — тонкая красная нитка, на лице — собранность, в которой Андрей теперь начал различать трещины. Раньше ему казалось, что такие люди, как Алина, просто родились с таблицей внутри. Теперь он видел: она держится за порядок, как за поручень в автобусе.

— Ты пришёл, — сказала она.

— Сам удивлён.

— Роман Игоревич с утра… — она поискала слово.

— Светится?

— Кипит.

— Красиво.

— Андрей, он реально злой.

— Было бы странно, если бы он на девятый год управления людьми внезапно стал нежным.

Алина не улыбнулась.

— Ты только не начинай там свой стендап, ладно?

— А что начинать?

— Не знаю. Но он вчера говорил с Сергеем из отдела. Похоже, тебя хотят убрать с проекта.

Вот оно. Слова наконец вышли из тумана и надели ботинки. Убрать с проекта. Дальнейшая роль. Непрофессиональная позиция. Стеклянный язык всегда сначала гладит, потом душит.

— Понятно, — сказал Андрей.

— Тебе понятно? — Алина посмотрела на него внимательнее. — А мне кажется, тебе не очень.

— Мне вообще много чего не очень, Алин.

— Я серьёзно. Этот проект главный. Если тебя уберут, потом могут начать разговор про сокращение.

Она сказала «сокращение» тихо,