Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

стирку. Носок без пары. Он долго смотрел на него. Носки без пары — это отдельная философская проблема. Они доказывают, что исчезновение возможно даже в закрытой системе. Андрей хотел положить его «пока отдельно», в тот самый чистилищный пакет, где носки годами ждут воссоединения. Потом выбросил. Сразу. В мусор.

— Прости, брат, — сказал он. — Твой понедельник не наступит.

Через двадцать минут стул обрёл форму стула. Не полностью. Но достаточно, чтобы на него можно было сесть, не вступая в переговоры с тканями. Андрей сел. Устал так, будто разгрузил вагон угля. Странная вещь: физически он почти ничего не сделал, но внутри было ощущение работы на шахте. Каждый предмет сопротивлялся. Каждая вещь требовала признать: да, я это запустил. Да, я это обходил. Да, я жил среди этого и называл усталостью то, что давно стало капитуляцией.

Он пошёл на кухню за водой и увидел в мусорном ведре фитнес-буклет. Мужчина с прессом торчал из-под чайной заварки. Прекрасно. Наконец-то этот счастливчик оказался в подходящей компании.

В девять вечера позвонила Света.

Андрей смотрел на экран долго. С ней было страшнее, чем с матерью. Мать держала его в прошлом, но прошлое хотя бы изучено. Света стояла на границе. Она уже знала прежнего Андрея и ещё могла заметить, что он пытается стать не новым, нет, хотя бы чуть менее мёртвым. От этого хотелось спрятаться.

Он взял.

— Ты как? — спросила она.

Два слова. Нормальных. Без дознания. Без «почему». Без «я же говорила». Андрей почему-то сразу захотел ответить гадостью, потому что нежность всегда застигала его без одежды.

— Поговорил с Богом у мусорного бака, помыл кружку, поругался с матерью. День насыщенный.

— Я серьёзно.

— Я тоже. К сожалению.

Света помолчала.

— Ты нашёл документы?

— Часть. Есть ещё какие-то конверты от отца. Он оставил мне задания. Четыре понедельника. Очень в его стиле: даже после смерти выдать план работ.

— Задания?

— Первое было выбросить его куртку.

— Ты выбросил?

— Да.

— Андрей.

В её голосе было что-то такое, от чего он напрягся. Не осуждение. Не жалость. Осторожность.

— Что?

— Это правда важно.

— Куртка?

— Нет. Что ты сделал. Не сказал, не подумал, не решил когда-нибудь. Сделал.

Он усмехнулся.

— Звучит как реклама мужского шампуня.

— Не прячься за шутку.

— Я не прячусь. Я выглядываю из-за неё. Это разные уровни трусости.

Света тихо рассмеялась. Он давно не слышал, как она смеётся с ним, а не от усталости из-за него. Смех был короткий, но тёплый. От него в комнате стало неуютно светлее.

— Ты ел? — спросила она.

— Пирожки старушки, которая, кажется, знает про мою жизнь больше, чем я.

— Звучит полезно.

— И страшно.

— Полезное часто страшное.

— Ты тоже теперь как тетрадь разговариваешь.

— Какая тетрадь?

Он понял, что опять проговорился. Уже второй раз за день. Видимо, правда начинала протекать через щели.

— Отцовская. Я нашёл зелёную тетрадь. Там странные записи.

— Какие?

Можно было сказать. Но как? «Свет, у меня тут либо посмертная терапия отца, либо божественный чат без номера, либо у меня тихо едет крыша, но зато я помыл кружку». Это не та фраза, после которой бывшая жена думает: надо присмотреться к этому мужчине заново. Скорее: надо присмотреть ему хорошего специалиста.

— Пока не знаю, — сказал он. — Разберусь.

— Ты точно в порядке?

— Нет.

Слово вышло само. Простое. Без украшений.

Света замолчала.

— Спасибо, что не соврал, — сказала она потом.

Андрей сел на стул. Тот самый, освобождённый. Смешно: первый раз за много недель он мог сесть у окна и не садиться на собственную одежду.

— Свет, — сказал он. — Я ведь правда был ужасным?

— Ты хочешь честно или чтобы тебе стало легче?

— А есть версия, где и то и другое?

— Редко.

— Тогда честно.

Она вздохнула.

— Ты не был ужасным всё время. В этом и была проблема. С ужасными проще. От них уходят и не оглядываются. Ты был… исчезающим. Ты мог быть тёплым, смешным, умным, живым, а потом вдруг пропадал, хотя сидел рядом. Я говорила с тобой, а ты уже был где-то в своём «потом». В своей усталости. В своём страхе. Я иногда чувствовала себя не женой, а человеком, который стучит в дверь квартиры, где хозяин дома, но притворяется, что его нет.

Андрей слушал и не защищался. Это было больно физически. Как держать руку под горячей водой и не отдёргивать.

— Почему ты мне это раньше не сказала?

Света тихо хмыкнула.

— Я говорила. Ты отвечал: «Я понял».

Он закрыл глаза.

— Да. Прости.

— Не надо сейчас больших извинений. Они у тебя иногда как воздушные шары: красивые, но ими ничего не починишь.

— Что тогда надо?

— Не знаю. Может, перестать обещать и просто иногда делать.

Она сказала это почти теми же словами, что тетрадь. Или отец. Или врач. Или Раиса. Все они, похоже, собрались в тайный комитет и приняли решение говорить Андрею одно и то же разными голосами, пока он не начнёт слышать.

— Я пытаюсь, — сказал он.

— Вижу.

— Ты не видишь. Ты по телефону.

— Андрей, я была замужем за тобой. Я слышу даже когда ты сидишь на стуле иначе.

Он посмотрел на стул. Действительно, сидел иначе. Не на краю, готовый вскочить и побежать спасать чью-то тревогу или прятаться от своей. А глубже. Усталый, но чуть более здесь.

— У тебя кто-то есть? — снова спросил он.

Света молчала. На этот раз дольше.

— Есть человек, с которым я иногда встречаюсь.

В груди у него что-то сжалось. Не рухнуло. Не взорвалось. Просто сжалось, как мокрая бумага.

— Понятно.

— Ты сам спросил.

— Я знаю.

— Я не хотела говорить сейчас.

— Он нормальный?

— Андрей.

— Что? Мне надо знать, насколько сильно его ненавидеть.

Света снова почти рассмеялась, но в смехе была грусть.

— Он спокойный.

— Удар ниже пояса.

— Да.

— У него, наверное, дома нет кружек возле кровати.

— Я не проверяла.

— Проверь. Это главный тест человека.

Они замолчали. И в этой паузе почему-то было больше брака, чем в последние два года их совместной жизни. Потому что никто не врал, никто не спасал, никто не играл в «у нас всё