Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

Он разозлился.

— Ну конечно, — сказал он. — Даже с того света командуешь, что мне выбрасывать.

Он сложил письмо, положил на стол. Потом снова взял. Перечитал последнее предложение. «Мысль не заменяет поступок». Это было похоже на тетрадь. Или тетрадь была похожа на отца. Или отец на тетрадь. Или всё это было одной большой посмертной схемой, где его, Андрея, наконец решили дожать до какого-то действия, потому что мягко он не понимал.

Он подошёл к куртке. Снял её со спинки стула. Куртка была тяжёлая, пахла отцом: пыль, табак, лекарства, улица, старая мужская усталость. Андрей прижал её к себе, сам не понимая зачем. И тут запах ударил так сильно, что он вдруг оказался не в этой квартире, а в детстве. Зима. Ему семь. Отец пришёл с работы, куртка холодная, на рукаве снег, Андрей лезет к нему в прихожей, хочет показать рисунок — дом, труба, кривое солнце. Отец снимает ботинки и говорит: «Потом, Андрюш. Я устал». Не зло. Не жестоко. Просто устал. А ребёнок стоит с рисунком и учится первому великому закону семьи: любовь можно отложить, если взрослый человек устал.

Андрей стоял с курткой и чувствовал, как этот маленький мальчик внутри него снова держит рисунок. Дурацкий дом. Кривая труба. Солнце размером с тарелку. «Потом, Андрюш».

— Ненавижу тебя, — сказал Андрей тихо.

Куртка молчала.

— И скучаю, — добавил он ещё тише. — Что тоже бесит.

Он нашёл в кладовке большой мусорный пакет. Слишком тонкий, конечно. Всё в этой квартире было либо старым, либо тонким, либо требовало ремонта. Засунул куртку в пакет. Она не влезала. Рукав торчал наружу, как последняя попытка передумать. Андрей запихнул его грубо. Завязал пакет. Потом развязал. Проверил карманы, потому что отец написал про внутренний лист. Лист был там, но он вспомнил условие: прочитать после того, как вынесет из квартиры. Внутренний комитет немедленно начал заседание: какая разница, вынесешь через минуту, прочитай сейчас, ты же всё равно вынесешь, это формальность. Андрей почти поддался. Уже развернул край бумаги. Потом выругался, засунул обратно, завязал пакет так туго, будто душил не куртку, а собственную привычку торговаться с каждым простым действием.

Пакет он тащил до мусорных баков обеими руками. В лифте с ним ехал мальчик лет двенадцати с самокатом. Мальчик посмотрел на пакет, потом на Андрея.

— Там труп? — спросил мальчик.

— Почти, — сказал Андрей.

Мальчик уважительно кивнул и вышел на третьем этаже.

Во дворе было темно. Фонарь мигал. У мусорных баков пахло мокрым картоном, кожурой, окурками и чужими ужинами. Андрей поставил пакет рядом с баком. Не смог сразу бросить внутрь. Стоял и смотрел. В голове крутилась идиотская мысль: а вдруг так нельзя? Вдруг вещи мёртвых нельзя выбрасывать вечером? Вдруг надо было отдать, постирать, оставить, сжечь, похоронить, спросить мать, спросить Раису, спросить Бога с плохим почерком? Вдруг он сейчас совершает не поступок, а предательство?

— Это просто куртка, — сказал он.

Но это была не просто куртка. Простых курток не бывает, если в них кто-то возвращался домой, молчал, носил хлеб, забывал сказать сыну важное, держал руки в карманах вместо того, чтобы обнять.

Андрей поднял пакет и бросил в бак.

Глухой звук. Всё. Никакой молнии. Никакого освобождения. Только мусорный бак принял ещё одну человеческую святыню и даже не поморщился.

Он стоял ещё минуту. Потом достал из кармана тот самый лист, который успел вытащить из внутреннего кармана куртки перед тем, как завязать пакет. Руки мёрзли. Бумага дрожала. Он развернул её под фонарём.

Там была одна фраза.

«Теперь вернись домой и выброси свою».

Андрей не сразу понял. Свою что? Куртку? Старую жизнь? Привычку? Жалость? Дом? Он перечитал ещё раз, злясь на мёртвого отца за эту театральность. Потом заметил ниже маленькую приписку, почти на краю листа:

«Начни с той вещи, которую каждый день обходишь и делаешь вид, что не видишь».

Он медленно опустил руку.

Перед глазами сразу возникла его собственная квартира. Кружка возле кровати. Скомканный фитнес-буклет на тумбочке. Пятно на потолке. Неразобранная коробка Светы в углу. Пакет с бумагами, который он три месяца переставлял из комнаты в комнату. Стул, на котором лежала одежда, уже ставшая отдельным жильцом. Всё, что он обходил. Всё, вокруг чего научился жить.

Телефон завибрировал. Андрей достал его, ожидая Романа Игоревича, мать, Свету, Ирину Павловну, стоматологию, смерть, кого угодно.

Сообщение было без номера.

Видишь? Понедельник умеет начинаться у мусорного бака.

Глава 4. Кружка возле кровати

Андрей стоял у мусорного бака с листком в руке и чувствовал себя человеком, которому только что объяснили смысл жизни через отходы. Это было унизительно, но, как ни странно, убедительно. Всё важное в его жизни почему-то происходило не в красивых местах: не у моря, не в храме, не под звёздами, не в кабинете мудрого человека с деревянными полками, а возле мусорных баков, в офисном туалете, на полу собственной квартиры, в лифте с мальчиком, который спросил про труп. Возможно, так и должно быть. Возможно, Бог, если он действительно решил заняться Андреем Лаптевым, быстро понял, что через красоту к нему не пробиться. Андрей слишком привык откладывать красоту на потом. А вот мусор был всегда под рукой.

Видишь? Понедельник умеет начинаться у мусорного бака.

Сообщение без номера исчезло не сразу. Он успел сделать снимок экрана. На этот раз успел. Стоял, как идиот, посреди двора, с телефоном в одной руке и листком отца в другой, и ждал, что снимок тоже исчезнет, потому что реальность в последние дни вела себя как бухгалтер с плохим настроением: то выдаст документ, то заберёт, то скажет, что ничего не было. Но снимок остался. Фраза осталась. Белый текст на сером фоне. Доказательство. Правда, доказательство чего — он не понимал. Сумасшествия? Божьей службы поддержки? Посмертного отцовского квеста? Или того, что человек, который не спит, плохо ест, боится работы, матери, бывшей жены, своего тела и собственной квартиры, рано или поздно начинает получать сообщения от понедельника, потому что живым людям уже надоело с ним разговаривать.

Он вернулся в квартиру отца, забрал документы, тетрадь, первый конверт и коробку с оставшимися тремя понедельниками. Сначала хотел оставить тетрадь на столе, будто это было опасное животное и лучше не везти его домой. Но потом представил, как ночью кто-то пишет в ней без него, как Раиса Аркадьевна