Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

пожар же», потом показалась сама Раиса Аркадьевна — теперь в зелёной кофте, с бигуди на голове и с таким лицом, будто Андрей пришёл не за объяснениями, а занять соль на двадцать лет.

— Что у вас опять? — спросила она.

— Вы мне номер давали?

— Какой номер?

— Телефона. Вы мне писали: «Нашли?»

Она посмотрела на него внимательно, потом вздохнула.

— Не писала я вам ничего.

— Раиса Аркадьевна.

— Молодой человек, я, может, старая, но не настолько, чтобы писать загадочные сообщения мужчинам из соседних квартир. Я вообще сообщения не люблю. Там пальцем надо тыкать, а у меня палец с характером.

Андрей достал телефон, открыл переписку. Сообщения от Раисы не было. Он застыл. Проверил ещё раз. Ничего. Ни «Нашли?», ни номера, ни имени. Только список обычных унижений: Роман Игоревич, Света, мать, Ирина Павловна, доставка, банк, стоматология, которая третий месяц предлагала ему чистку зубов со скидкой, словно зубы были единственным местом, где ещё можно было навести порядок.

Раиса Аркадьевна смотрела на него с видом человека, который уже не удивляется, но ещё выбирает, насколько громко надо охать.

— Исчезло, — сказал Андрей.

— Что?

— Сообщение.

— А вы поешьте нормально, может, меньше исчезать будет.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Голодный мужчина любую чертовщину принимает близко к сердцу.

Она открыла дверь шире.

— Проходите. Только обувь снимите. У меня ковёр, ему сорок лет, он уже почти член семьи.

Квартира Раисы Аркадьевны оказалась маленькой, тёплой и полностью забитой жизнью. Там было всё, чего не было у отца: скатерть с цветами, кактус в консервной банке, фотографии на стене, радиоприёмник, запах жареного лука, толстая рыжая кошка на подоконнике и календарь с видами Кисловодска, где все горы выглядели так, будто их тщательно вымыли перед съёмкой. На телевизоре стояла фарфоровая балерина без одной руки. Андрей подумал, что в этой квартире даже сломанные вещи выглядели принятыми, а у отца целые казались виноватыми.

— Чай будете? — спросила Раиса Аркадьевна.

— Нет.

— Будете.

Она поставила чайник, не ожидая согласия. В этом возрасте люди уже не спорят, они просто переставляют мир по своему удобству.

Андрей сел на табурет. Кошка посмотрела на него жёлтыми глазами, зевнула и отвернулась, как опытная женщина после короткого брака.

— Вы знали, что отец оставил мне письмо? — спросил Андрей.

— Догадывалась.

— Вы знали, что в куртке записка с вашим именем?

Раиса Аркадьевна перестала доставать чашку. Очень медленно поставила её на стол.

— Нашли, значит.

— Раиса.

— Не начинайте так. Меня Раисой только покойный называл, когда хотел сделать вид, что не просит о помощи.

— Так вы были не просто соседкой?

— А кем надо быть, чтобы человеку лампочку поменять, лекарство принести и посидеть с ним, когда он боится умереть, но стесняется сказать? Любовницей? Свидетелем? Нотариусом? У нас в стране всё простое надо обязательно испачкать названием.

Андрей почувствовал, как внутри поднялась ревность. Дикая, неуместная, детская. Отец боялся умереть при этой женщине. Отец говорил с ней. Отец называл её по имени. А с ним он за всю жизнь не сумел нормально обсудить даже то, почему нельзя щёлкать брелоком.

— Он вам рассказывал обо мне?

— Рассказывал.

— Что именно?

— Что вы хороший мальчик.

Андрей рассмеялся.

— Мне тридцать восемь.

— Родители редко успевают обновить возраст ребёнка. Для них вы всё время тот, кто однажды упал с велосипеда и орал на весь двор.

— Я не орал.

— Орали. Я слышала. Тогда ещё здесь жила моя сестра. Ваш отец вас нёс на руках и ругался так тихо, что все поняли: испугался.

Андрей отвернулся к окну. Чайник начинал шуметь. На стене тикали часы. У Раисы Аркадьевны всё тикало, шуршало, дышало, булькало. Даже тишина у неё была с домашними тапками.

— Он никогда не говорил, что испугался, — сказал Андрей.

— Мужчины вашего семейства вообще многое не говорят. Потом удивляются, что их никто не понял.

— Вы сейчас тоже будете меня воспитывать?

— Я уже воспитываю. Просто вы медленно схватываете.

Она налила чай. Чай был крепкий, почти чёрный. Поставила перед ним чашку и тарелку с печеньем, которое выглядело так, будто пережило две денежные реформы.

— Что он вам сказал перед смертью? — спросил Андрей.

Раиса Аркадьевна села напротив. Лицо у неё стало другим. Меньше подъездной власти, больше усталости.

— Перед смертью люди редко говорят красиво. Это в книгах они успевают всё объяснить. В жизни у них трубки, катетеры, сухие губы и страх, что сейчас войдёт медсестра и увидит, как ты пытаешься быть человеком. Ваш отец не произносил больших речей. Он попросил меня оставить тетрадь на столе, если вы приедете. И не трогать куртку.

— Почему куртку?

— Не знаю.

— Вы всё время говорите «не знаю».

— Потому что это честный ответ. Попробуйте, вам понравится.

Андрей взял чашку. Чай обжёг губу. Он обрадовался боли: понятная, маленькая, с причиной.

— Он говорил, что ждёт меня по понедельникам?

— Да.

— Почему именно по понедельникам?

— Потому что вы когда-то обещали приезжать по понедельникам.

— Я?

— После развода, кажется. Или после его больницы. Вы сказали: «Буду заезжать по понедельникам». Он записал. У него всё было записано. Даже то, что люди говорили просто так.

Андрей закрыл глаза. Он помнил. Не полностью, но помнил. Коридор больницы, отец в пальто, в руке пакет с лекарствами, Андрей торопится на работу, Света тогда ещё ждёт его в машине. Отец говорит: «Не надо меня провожать». Андрей, уже почти уходя, бросает: «Я буду заезжать по понедельникам». Лёгкая фраза. Дешёвая. Как монетка в фонтан: бросил — и вроде сделал что-то романтичное. А человек потом сидел у окна.

— Я забыл, — сказал Андрей.

— Он нет.

Лучше бы она ударила его этой чашкой.

Он поставил чай на стол и поднялся.

— Мне надо идти.

— Куда?

— К врачу.

— Вот и хорошо. А то вы выглядите так, будто вас вчера собрали из трёх разных мужчин и ни один не подошёл.

— Спасибо за чай.

— Андрей.

Он остановился у двери.

— Что?

— Ваша мать звонила мне утром.

Он медленно повернулся.

— Что?

— Спрашивала, были ли вы в квартире. Я сказала, что были.

— Зачем она вам звонит?

— Потому что у неё тоже страх вместо языка. Она не умеет просто