Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

же висела серая куртка. Тапки стояли носками к двери. Андрей задержался возле них. У отца была неприятная привычка ставить обувь идеально ровно. Даже домашние тапки у него выглядели так, будто готовились к проверке. В детстве Андрей часто бросал кроссовки как попало, и отец молча переставлял их носками вперёд. Не ругал. Не объяснял. Просто переставлял. Это было хуже ругани. В молчании отца всегда было что-то такое, от чего хотелось самому попросить наказания, лишь бы понять, что именно ты нарушил.

На кухне стоял запах пустой квартиры. Не смерти уже, нет. Смерть, наверное, выветривается быстрее, чем привычки. Остался запах человека, который долго жил один и не умел радоваться без свидетелей. На подоконнике стояла банка с монетами. На холодильнике висел календарь за прошлый год. Последней отмеченной датой было воскресенье. Красный кружок вокруг числа. Андрей подошёл ближе. Воскресенье, за два дня до больницы. Рядом отцовским почерком было написано: «Позвонить А.»

А.

Не «Андрею». Не «сыну». Просто буква. Как будто полное имя было слишком тёплым для этого холодильника.

Андрей снял календарь, потом повесил обратно. Не знал зачем. В квартире отца каждая вещь требовала решения, а у него внутри вместо решения стоял старый табурет и скрипел.

Он прошёл в комнату. Тетрадь лежала на столе. Там же, где вчера. Зелёная, дешёвая, с пятном от кружки. Андрей не стал сразу её открывать. Сначала проверил окна. Закрыты. Дверь. Заперта. Балкон. Завален старыми лыжами, банками, какой-то коробкой из-под телевизора. Никого. Ни спрятавшегося шутника, ни религиозного курьера, ни соседа с миссией довести его до психиатра. Только квартира, пыль и он сам — человек, который даже в мистику пытался зайти через проверку замков.

Он сел за стол. Перед ним лежала тетрадь. Смешно, как мало нужно, чтобы взрослый мужик испугался: не нож, не кровь, не чёрная машина у подъезда. Тетрадь за девятнадцать рублей. В клетку.

Он открыл первую страницу. «Начать в понедельник». Почерк отца. Сухой, наклонённый, знакомый. Андрей перевернул дальше. Нашёл вчерашнюю страницу. Его фраза была на месте.

Господи, если ты есть, скажи мне, в какой понедельник люди наконец начинают жить?

Под ней пусто.

Андрей выдохнул. Даже почувствовал облегчение. Вот. Ничего нет. Телефон глюкнул, он не выспался, мозг устроил маленький спектакль на фоне давления, паники, отца и кофе. Всё объяснимо. Всё мерзко, но объяснимо. Он почти улыбнулся.

Потом увидел ответ на следующей странице.

Не под его вопросом. Не сразу. А на следующей странице, сверху, как будто тот, кто писал, решил не пачкать место рядом с его отчаянием.

Ты всё перепутал. Понедельник — это не день. Это поступок.

Андрей не двигался. Даже моргать забыл. Сердце сделало один тяжёлый удар, потом второй. Почерк был не его. И не отца. Или похож? Нет. У отца буквы были острые, как гвозди. У Андрея — расползшиеся, ленивые, офисные. А тут буквы были неровные, будто писал человек, который очень давно не держал ручку или держал её чужой рукой. Страшнее всего было не это. Страшнее всего было то, что фраза выглядела не мистически. Не светилась. Не была написана кровью, золотом или огнём, как полагалось бы приличному чуду. Обычная синяя паста. Обычная клетка. Бог, если это был Бог, пользовался дешёвой шариковой ручкой.

Андрей резко встал, стул заскрипел по полу. Ему захотелось выйти. Нет, не выйти — сбежать, захлопнуть дверь, вызвать кого-нибудь нормального, например слесаря, полицию, Свету, психиатра, бригаду по ремонту реальности. Он отошёл к окну, открыл форточку. В комнату вошёл холодный воздух, пахнущий мокрым деревом и бензином. Во дворе мужчина в синей куртке пытался завести старую машину. Машина кашляла, мужчина матерился. Мир продолжал заниматься своими простыми делами. Никто не знал, что в квартире номер 47 тетрадь решила стать религиозным оружием.

Телефон зазвонил. Андрей вздрогнул так, что чуть не выронил его. Незнакомый номер.

— Андрей Викторович? — голос был женский, деловой, с лёгкой хрипотцой.

— Да.

— Это Ирина Павловна, по квартире Виктора Сергеевича. Мы вам писали. Вы сможете сегодня подъехать к четырём? Нужно обсудить документы. Там есть нюанс.

— Какой нюанс?

— По телефону не очень удобно.

— У меня сейчас вообще всё неудобно, Ирина Павловна. Давайте попробуем.

Женщина на том конце молчала секунду. Видимо, решала, с каким уровнем идиота имеет дело.

— Квартира не полностью оформлена, — сказала она. — Есть старое обязательство, связанное с займом под залог доли. Я понимаю, что звучит неприятно.

— Залог доли? — Андрей закрыл глаза. — Отец взял деньги?

— Судя по бумагам, да. Но не в банке. Сумма не огромная, но сроки поджимают. Если документы не поднять, ситуация может стать сложнее.

— Конечно, — сказал Андрей. — Было бы странно, если бы мёртвый отец оставил мне просто пыль и тапки.

— Простите?

— Ничего. Какие документы нужны?

— Договор займа, расписка, возможно, дополнительные соглашения. Он мог хранить их дома. Обычно такие люди хранят в папках, коробках, книгах.

«Такие люди». Андрей посмотрел на отцовскую комнату. Таких людей тут было навалом. Один умер. Второй стоял у окна и сжимал телефон.

— Я сейчас в квартире, — сказал он.

— Хорошо. Посмотрите письменный стол, верхние полки, шкаф. Иногда пожилые мужчины кладут важное в самые нелепые места.

— Ему было шестьдесят семь.

— Для документов это уже пожилой мужчина, Андрей Викторович.

Он почему-то обиделся за отца. Глупо. Сам мог называть его старым сухарём, мёртвым бюрократом и человеком с эмоциональным диапазоном табуретки, но когда чужая женщина сказала «пожилой мужчина», внутри что-то дернулось.

— Я поищу, — сказал он.

— И ещё, — добавила Ирина Павловна. — Если найдёте личные записи, письма, тетради, не выбрасывайте сразу. Иногда люди записывают туда важные суммы, фамилии, даты.

Андрей посмотрел на зелёную тетрадь.

— Да, — сказал он. — Тетради точно выбрасывать рано.

После звонка он принялся искать документы. Это было даже хорошо. Документы — вещь земная. Бумага, папка, печать, подпись, долг. С ними можно было злиться по-человечески. Он выдвигал ящики письменного стола, чихал от пыли, находил старые инструкции от магнитофона, квитанции за свет, гарантийный талон на чайник, который давно умер раньше отца, фотографии, батарейки, коробочку с пуговицами, высохший клей, советскую открытку с оленями. В нижнем ящике лежал маленький блокнот с телефонными номерами. Некоторые имена были зачёркнуты. Напротив одного стояла пометка: «умер». Отец и смерть даже в записной книжке обходились без лишних слов.

В шкафу висели три рубашки. Все серые, синие, одна клетчатая —