Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

его отец понимал в нежности. Экранные баннеры, недавние уведомления, разрешения, приложения. Ничего. Фраза исчезла так чисто, будто её и не было. А ведь была. Он видел её. Читал. Три раза. «Ты всё перепутал. Понедельник — это не день. Это поступок». Слишком складно для случайного сбоя. Слишком мерзко точно для рекламной рассылки. Слишком похоже на правду, а правда, как известно, редко приходит красиво. Обычно она приходит утром, когда у тебя кислое дыхание, голова как мокрая тряпка, а трусы надеты задом наперёд.

Андрей встал, дошёл до ванной и посмотрел на себя в зеркало. Вчерашняя красная полоса от молнии почти ушла, зато на её месте проступило общее лицо человека, которого ночь не убила, но потрепала из принципа. Он высунул язык. Язык был беловатый, как будто внутри него кто-то побелил потолок дешёвой известью. Он почистил зубы дольше обычного, потому что чистка зубов — это единственная форма контроля, доступная человеку, когда реальность решила подмигнуть ему из тёмного угла. Потом умылся, надел чистую рубашку, почти без пятен, и уже собирался сварить кофе, но вспомнил врача, давление, сердце, Лисичку88 с её мёртвым соседом и налил себе воды. Получилось очень взрослое, унылое утро. Вода вместо кофе. Обследование вместо бессмертия. Тетрадь вместо здравого смысла.

Телефон завибрировал. Роман Игоревич.

Андрей посмотрел на имя и не взял. Внутри сразу поднялся привычный стыд, маленький офисный пёсик, который умел лаять только на хозяина. Он представил, как Роман Игоревич стоит у своего стеклянного кабинета, сжимает телефон двумя пальцами, будто чужая усталость может его испачкать, и говорит кому-то: «Лаптев опять выпал». Выпал. Хорошее слово. Человек не заболел, не испугался, не разваливается у себя на кухне. Он выпал. Как кнопка из дешёвой рубашки.

Следом пришло сообщение: «Андрей, наберите меня срочно».

Он написал: «Я сегодня к врачу и по семейным документам. Буду на связи».

Врал не полностью. Это было его любимое блюдо — правда, обжаренная в трусости.

Роман Игоревич ответил почти сразу: «Семейные документы не отменяют рабочие обязательства».

Андрей смотрел на эту фразу и вдруг представил, как напишет: «Роман Игоревич, а смерть отца отменяет? А паническая атака? А то, что я третий год просыпаюсь с ощущением, будто меня забыли выключить? А то, что ваши презентации, ваши воронки, ваши правки и ваши “потерял форму” однажды будут стоить ровно столько же, сколько засохший хумус в моём холодильнике?» Он даже набрал начало: «Роман Игоревич, я…» Потом стёр. Написал: «Понимаю. Пришлю к вечеру».

Он не понимал. И к вечеру, скорее всего, не пришлёт. Но эти две фразы были как старые тапки: мерзкие, зато привычные.

Мать позвонила в восемь пятнадцать. Андрей понял это ещё до звонка, по внутреннему холоду в животе. У некоторых людей есть биологические часы. У его матери были биологические сирены.

— Ты живой? — спросила она вместо приветствия.

— Пока да.

— Что значит «пока»? Не шути с таким. Я всю ночь не спала.

— Мам, ты каждую ночь не спишь.

— Вот именно. Потому что есть причины. У меня сердце, давление, погода, и ты ещё не отвечаешь.

Она всегда перечисляла свои болезни так, будто зачитывала боевые заслуги. Сердце, давление, погода. Погода у неё тоже была почти органом. В плохие дни болела. В хорошие — подозрительно молчала.

— Я был у врача, — сказал Андрей.

— Что случилось?

— Ничего. Приступ. Похоже на паническую атаку.

На том конце стало тихо. Потом мать вздохнула так, как вздыхает человек, которому сообщили не болезнь сына, а очередную его неорганизованность.

— Господи, Андрей. Какие ещё панические атаки? Тебе тридцать восемь лет.

— Они по паспорту не проверяют.

— Не умничай. У тебя отец никогда такими словами не прикрывался. Работал, молчал, терпел.

Андрей посмотрел на кухонное окно. На стекле висела капля, которая никак не могла решить, падать ей или остаться. Почти родственница.

— И прекрасно получилось, — сказал он. — Умер, оставил квартиру, долги и тетрадь с понедельником.

— Что?

Он понял, что проговорился.

— Ничего.

— Какую тетрадь?

— Старую. Нашёл у него.

— Ты был в квартире?

— Был.

— И ничего мне не сказал?

Вот это было замечательно. Его можно было ударить за то, что он не ездил в квартиру, а потом — за то, что поехал и не доложил в прямом эфире. Мать владела искусством строить вину из любого материала. Даже из воздуха могла. Особенно из воздуха.

— Мам, я сам вчера туда зашёл. Мне было тяжело.

— А мне легко, ты думаешь? Я с ним тридцать лет прожила.

— Вы развелись двадцать два года назад.

— Это для документов. Для нервной системы никто не разводится.

Фраза была сильная. Обидно сильная. Андрей даже хотел её записать, но решил, что записывать материнские формулы — всё равно что собирать ножи, которыми тебя уже порезали.

— Я сегодня снова поеду туда. Нужно найти документы.

— Какие документы?

— Не знаю ещё.

— Вот именно. Ты ничего не знаешь. Ты всегда так. Сначала не делаешь, потом бегаешь.

— Спасибо, мам. Очень помогает.

— Я говорю, как есть.

— Нет. Ты говоришь, как страшно.

На том конце снова стало тихо. Андрей сам удивился, что сказал это. Не громко, не красиво, не как герой в кино, который наконец поставил мать на место. Просто устало. Почти без сил. Иногда правда выходит не с мечом, а в тапках.

— Что ты сказал? — спросила она.

— Ничего.

— Нет, повтори.

— Мам, я перезвоню.

— Андрей!

Он отключил вызов. И сразу почувствовал себя мерзавцем. Это была старая схема, надёжная, как советский шкаф: сначала она вбивает в него страх, потом он защищается, потом она обижается, потом он чувствует себя плохим сыном и звонит извиняться. Так они жили годами. Семейная традиция. У кого-то воскресные обеды, у них — взаимное эмоциональное удушение с перерывом на давление.

Он не перезвонил. Положил телефон экраном вниз. Пять секунд смотрел на него, как на мину. Потом перевернул обратно, потому что вдруг что-то важное. Вот так зависимость и выглядела: ты даже от мины ждёшь сообщения.

Квартира отца днём оказалась ещё хуже, чем вечером. В темноте вещи хотя бы имели право на тайну. При дневном свете они выглядели бедно, пыльно и виновато. Обои у двери отходили полосой. На полу у плинтуса лежала мёртвая муха, свернувшаяся так аккуратно, будто и она решила не мешать. В прихожей всё так