Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

Андрей не знал, что сказать. Отец шутил. Тоже новость. Скоро выяснится, что он танцевал чечётку и писал любовные письма под псевдонимом.

— Он что-нибудь говорил про меня? — спросил Андрей и тут же пожалел. Вопрос вышел детский, голый, без ботинок.

Раиса Аркадьевна села на стул. Не спросила разрешения. Старые женщины вообще редко спрашивают разрешения у мебели.

— Говорил.

— Что?

— Что вы заняты.

Андрей усмехнулся.

— Это всё?

— Нет. Ещё говорил, что вы умный и злой.

— Прекрасно.

— Не на людей злой, — сказала она. — На себя. Это хуже. От людей можно уйти, а себя таскаешь даже в магазин.

Она сняла салфетку с пирожков. Пар поднялся маленьким домашним облаком. В комнате отца вдруг запахло картошкой и тестом, и от этого стало почти невыносимо. Мёртвые вещи не должны так легко впускать жизнь.

— Он ждал вас, — сказала Раиса Аркадьевна.

— Когда?

— По понедельникам.

Андрей почувствовал, как внутри всё стало тихим и тяжёлым.

— Что значит — по понедельникам?

— В последние месяцы. Садился у окна после обеда. Говорил: «Может, зайдёт». Я ему говорила: позвоните сами. А он: «Не умею». Я говорю: нажали кнопку — и умеете. А он: «Не в этом дело».

Андрей посмотрел на окно. На подоконнике пыль лежала ровным слоем, кроме одного места у края, где, наверное, отец ставил локоть. Или чашку. Или просто сидел и смотрел во двор, как люди, которые ждут не человека даже, а версию себя, способную позвонить первой.

— Он никогда не просил меня прийти.

— А вы никогда не приходили без просьбы?

Раиса Аркадьевна сказала это не зло. В этом и была подлость. Злость легче отбить. Тихую правду приходится принимать лицом.

— Мы не общались, — сказал Андрей.

— Общались. Просто плохо.

Она взяла пирожок, откусила, пожевала.

— Соль нормально. Я боялась, пересолила. Когда нервничаю, солю как на похороны.

— Вы нервничаете?

— Конечно. У меня в соседней квартире сын мёртвого человека разговаривает с тетрадями.

Андрей замер.

— Что?

Раиса Аркадьевна посмотрела на него спокойно.

— Стены тонкие. Вы вчера громко спрашивали у Бога про понедельник. Я сначала подумала, телевизор. Потом вспомнила, что телевизор у Виктора Сергеевича не работает с марта.

Андрей закрыл глаза. Вот и всё. Мистика схлопнулась до старушки за стеной. Позорная, глупая, подъездная мистика. Он почти рассмеялся.

— Так это вы? — спросил он.

— Что я?

— Написали ответ?

— Какой ответ?

Она выглядела искренне. Но старики умеют выглядеть искренне даже когда прячут в серванте три килограмма чужого сахара.

— В тетради. Фразу.

Раиса Аркадьевна положила пирожок на салфетку. Её лицо изменилось. Не испугалось, нет. Скорее стало внимательнее, как у человека, который услышал знакомый звук в пустой квартире.

— Какую фразу?

Андрей хотел соврать. Сказать «неважно». Но после письма отца, после звонка матери, после этого утра ложь казалась уже не защитой, а тяжёлой сумкой, которую он сам себе накинул на шею.

— «Ты всё перепутал. Понедельник — это не день. Это поступок».

Раиса Аркадьевна перекрестилась. Быстро, почти сердито.

— Я такого не писала.

— А кто?

— Откуда я знаю? Может, вы.

— Я не писал.

— Все так говорят, когда пишут самое честное.

— Вы сейчас серьёзно?

— В моём возрасте уже лень быть несерьёзной.

Она встала, подошла к столу, не трогая тетрадь, наклонилась. Прочитала. Долго молчала.

— Почерк не ваш, — сказала она.

— Вы мой почерк знаете?

— Вы расписались у меня в журнале, когда вам повестку какую-то приносили. Вы так пишете, будто спешите извиниться.

Андрей сел напротив неё. Его начало слегка мутить. Не сильно, но достаточно, чтобы мир приобрёл неприятную мягкость по краям.

— Может, отец заранее написал? — сказал он.

— После вашего вопроса?

— Может, страница была. Я не заметил.

— Может. Люди много чего не замечают, особенно когда оно лежит перед носом.

Она сказала это и снова посмотрела на письмо на столе. Андрей проследил за её взглядом.

— Вы знали про письмо?

— Нет. Но надеялась.

— На что?

— Что он всё-таки оставил вам не только проблемы.

Она пошла к двери, потом остановилась.

— Андрей.

Он поднял голову.

— Что?

— Не выбрасывайте тетрадь.

— Почему?

Раиса Аркадьевна усмехнулась.

— Потому что выбросить проще всего. У нас люди что угодно выбрасывают: вещи, письма, детей, себя, целую жизнь. А потом стоят у мусорного бака и делают вид, что стало легче.

Она ушла. Пирожки остались на тумбочке. Андрей стоял посреди комнаты и чувствовал, что эта старая женщина только что вошла в его жизнь в бордовом халате, съела пирожок, сказала несколько вещей, которые он не просил, и ушла, оставив после себя запах картошки и подозрение, что Бог, если он существует, работает через самых неприятно конкретных людей.

Он вернулся к столу. Открыл тетрадь. Посмотрел на ответ. Потом на свою фразу. Потом взял ручку.

Долго не писал. Ручка лежала в пальцах тяжело. Он чувствовал себя человеком, который хочет позвонить в дверь, но боится, что ему откроют.

Наконец написал:

Кто это пишет?

Он поставил точку. Потом зачеркнул её и поставил вопросительный знак. Получилось некрасиво, нервно.

Сел. Ждал.

Ничего.

Пять минут. Десять. Пятнадцать.

За стеной Раиса Аркадьевна включила телевизор. Мужской голос бодро рассказывал о пользе гречки. Во дворе кто-то сигналил. В трубе что-то стучало. Тетрадь молчала. Конечно молчала. Что он ожидал? Что сейчас из бумаги вылезет сияющая рука и напишет: «Дорогой Андрей, это отдел небесной поддержки, ваш запрос принят»?

Он закрыл тетрадь и устало рассмеялся. Смех вышел хриплый.

— Всё, Лаптев, — сказал он. — Пора к врачу не только по сердцу.

Но уходить не хотелось. Это было странно. В этой пыльной квартире, среди отцовских рубашек и долгов, ему было тревожно, больно, мерзко, но впервые за долгое время не пусто. Пустота дома была знакомая: диван, телефон, офисные письма, скомканный буклет «Начни сегодня». А тут была боль. Боль хотя бы что-то доказывала. Что он не совсем пластмассовый.

Он нашёл документы через час. Не все, но часть. Они лежали действительно в нелепом месте — внутри старого тома «Справочника радиолюбителя». Отец никогда не был радиолюбителем. Книгу ему подарили на работе в девяносто втором, и