Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

Он остановился у витрины хозяйственного магазина. В отражении был мужчина с бумажным пакетом медицинских направлений, помятым лицом и походкой человека, который вышел из собственной жизни без карты. Ничего героического. Ни света. Ни музыки. Просто мокрый тротуар и витрина с швабрами.

Телефон завибрировал.

Роман Игоревич: «Завтра в 9:00 обсудим вашу дальнейшую роль в проекте».

Андрей прочитал. Внутри привычно упало. Потом поднялось. Потом снова упало, но уже без прежнего размаха. «Дальнейшая роль» — красивая офисная фраза. На человеческом языке: «Мы решим, насколько ты нам ещё нужен и в каком виде тебя удобнее списать». Раньше он бы сразу начал сочинять большое письмо: извинения, объяснения, обещание всё исправить, готовность работать ночью, благодарность за понимание, которого никто не давал. Сейчас пальцы тоже пошли по старой дороге. Он даже набрал: «Роман Игоревич, понимаю, вчера и сегодня вышло неудачно, но…» Потом остановился.

Тетрадная фраза всплыла в голове неприятно чётко.

Понедельник — это не день. Это поступок.

— Да пошёл ты, — сказал Андрей вслух.

Прохожая с пакетом посмотрела на него с осторожностью.

— Не вы, — сказал он ей.

Она ускорилась.

Он стёр длинное сообщение и написал: «Буду».

Один глагол. Четыре буквы. Ни одного извинения. Это было почти неприлично. Андрей почувствовал не победу, нет. Скорее слабость в коленях, как после маленького преступления. Он засунул телефон в карман и пошёл дальше. Организм, может, и не был резиновым, но старые привычки в нём тянулись прекрасно.

В квартиру отца он вернулся уже под вечер. В подъезде пахло жареной рыбой и мокрой газетой. На двери Раисы Аркадьевны висела записка: «Кошку не выпускать. Она артистка». Андрей почему-то улыбнулся. У отца на двери никогда не было записок. Только номер. Сухой, металлический, без просьб к миру.

В квартире номер 47 стало темнеть. Андрей включил настольную лампу, и комната сразу уменьшилась до круга света: стол, тетрадь, письмо, документы, пыль. Всё остальное ушло в тень, будто вещи тоже устали притворяться важными.

Он решил сделать хоть что-то конкретное. Не духовное. Не великое. Документы. Ирина Павловна сказала искать дополнительное соглашение. Значит, он будет искать дополнительное соглашение. Бумага против мистики. Прекрасный бой.

Он разобрал верхний ящик. Потом нижний. Потом полку с книгами. Внутри старого словаря нашёл тысячу рублей, засушенный лист и фотографию себя лет десяти. На фотографии он стоял возле школы в огромной куртке и держал букет гладиолусов. Лицо у него было такое серьёзное, будто он уже тогда подозревал: дальше будет не очень. На обороте отцовским почерком было написано: «Первый раз сам пошёл. Не обернулся».

Андрей сел на пол. Не обернулся. Он помнил этот день иначе. Он помнил, что отец довёл его до школьного двора, сказал «иди», а сам остался у ворот. Андрей шёл и страшно хотел обернуться. Просто не обернулся, потому что боялся, что отец увидит страх. А отец записал это как силу. Два человека прожили один и тот же момент и оба ошиблись.

В шкафу под стопкой старых полотенец он нашёл жестяную коробку из-под печенья. На крышке были нарисованы датские домики, покрытые снегом. Отец никогда не ел датское печенье. Скорее всего, коробку подарили с печеньем лет пятнадцать назад, печенье давно исчезло, а коробка стала бессмертной. В ней лежали четыре конверта, перевязанные банковской резинкой. На каждом — отцовский почерк.

Понедельник первый.

Понедельник второй.

Понедельник третий.

Понедельник четвёртый.

Сердце у Андрея сделало то самое неприятное движение, за которое уже можно было брать деньги с кардиолога. Он сел прямо на пол, среди полотенец, коробки и запаха старого шкафа. Взял первый конверт. Бумага была плотная, пожелтевшая по краям, будто отец специально выбирал нечто более значительное, чем обычный лист. На конверте ниже была дописана строка:

Если Андрей всё-таки пришёл.

— Ну пришёл, — сказал Андрей. — Доволен?

Квартира не ответила. Тетрадь молчала в комнате, но теперь её молчание стало почти присутствием. Как человек, который сидит за стеной и слушает, не кашляя.

Он вскрыл первый конверт. Внутри был лист и маленький ключик, приклеенный скотчем. Ключик был плоский, серый, не от квартиры, не от почтового ящика. Андрей снял его и положил на ладонь.

Письмо начиналось без обращения.

«Если ты читаешь это, значит, я опять сделал всё не вовремя. Это неприятно признавать даже мёртвым, но у мёртвых хотя бы меньше вариантов увильнуть».

Андрей усмехнулся. Отец после смерти становился разговорчивее. При жизни из него три слова приходилось доставать ломом, теперь он писал почти как человек.

«Я не знаю, как правильно разговаривать с сыном. Когда ты был маленький, мне казалось, что если я буду строгим, ты вырастешь сильным. Теперь думаю, что я просто не умел быть мягким и назвал это воспитанием. Так люди часто делают: берут свой страх, надевают на него приличное слово и ходят гордые».

Андрей остановился. Перечитал. «Берут свой страх, надевают на него приличное слово». Это уже было слишком. Отец не говорил так. Не мог. Или мог, но не при нём. Может, все люди после смерти получают литературного редактора.

«Я оставил четыре конверта. Не потому, что я мудрый. Мудрые люди говорят вовремя. Я не из них. Просто перед смертью у человека появляется много свободного вечера и мало способов не сойти с ума. Не открывай всё сразу. Ты, конечно, откроешь, потому что Лаптевы плохо слушают просьбы, но я всё равно напишу: не открывай всё сразу».

Андрей тут же посмотрел на остальные конверты. Рука дёрнулась. Отец был прав, и от этого хотелось открыть все три назло. Он даже взял второй, подержал, потом бросил обратно в коробку. Не из послушания. Из страха, что если открыть всё сразу, там окажется слишком много мёртвого отца для одного вечера.

Он продолжил читать.

«Первое дело простое. Выброси мою серую куртку из прихожей. Да, ту самую. Не храни её как музейный экспонат моей неспособности уйти. В левом внутреннем кармане есть ещё один лист. Прочитай после того, как вынесешь куртку из квартиры. Не раньше. Если прочитаешь раньше — значит, ты опять решил, что мысль заменяет поступок. Она не заменяет».

Андрей опустил лист. Посмотрел в прихожую. Серая куртка лежала на стуле после того, как он поднял её с пола. Обычная куртка. Ткань на локтях потёрта. Молния немного заедает. Воротник залоснён. На плече маленькое пятно, наверное, от дождя или старого супа. Никакой святыни. Просто вещь мёртвого человека. И почему-то вынести её казалось тяжелее,