Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

пальцами за ручку, будто это был медицинский материал. Донёс до кухни. Вылил содержимое в раковину. Комок старой заварки упал в слив с таким звуком, будто сказал: «Ну наконец-то, придурок». Андрей включил горячую воду. Вода сначала шла холодная, потом тёплая, потом почти горячая. Он помыл кружку. Одну. Тщательно. С губкой, средством, даже внутри ручки. Поставил сушиться.

И всё.

Никакого просветления. Никакого хора ангелов. Никакого тёплого света на кухне. Только чистая кружка и мокрые руки.

Он прислонился к раковине и вдруг почувствовал злость. На то, как мало это значит. На то, как много это значит. На то, что человеку приходится начинать жизнь с кружки, потому что на большее у него нет внутренней валюты. Он хотел великих перемен, чтобы красиво, чтобы сразу: новая работа, новое тело, новое утро, новая любовь, новый Андрей Лаптев в белой рубашке идёт по набережной и не боится банковских уведомлений. А жизнь сказала: вот тебе губка, мой старый мальчик. Сначала отмой чай.

Телефон зазвонил. Мать.

Он посмотрел на экран. Внутри привычно сжалось. Он не хотел брать. Потом подумал, что «не брать» и «поставить границу» — разные вещи. Он пока умел только исчезать, а потом называть это самосохранением.

Взял.

— Ты почему бросил трубку утром? — спросила мать.

Ни «привет». Ни «как врач». Ни «ты жив». Сразу обвинение. Экономно, по-семейному.

— Потому что разговор шёл туда, куда всегда, — сказал Андрей.

— Куда это?

— В яму.

— Яма — это когда мать беспокоится о сыне?

Он закрыл глаза. В раковине стекала вода с чистой кружки. Он сосредоточился на ней, как на святом предмете. Кружка справилась. Кружка прошла через грязь и не начала спорить.

— Мам, я не могу сейчас долго говорить.

— Конечно. Со мной ты никогда не можешь. А когда тебе что-то нужно, тогда вспоминаешь.

— Мне от тебя сейчас ничего не нужно.

— Вот видишь, как ты разговариваешь.

Старый сценарий открылся сам. Реплики лежали на своих местах, как тапки отца у двери. Он должен был сказать: «Я не это имел в виду». Она должна была сказать: «Ты всегда всё имеешь в виду». Он должен был извиниться. Она — тяжело вздохнуть. Потом он полчаса слушал бы про давление, соседку, цены, отца, свою неблагодарность и то, что дети сейчас все такие. В конце он почувствовал бы себя пустым и злым, пошёл бы есть что-нибудь холодное из холодильника, потом лёг бы с телефоном и решил, что новую жизнь начнёт с понедельника.

Он знал этот маршрут до каждого поворота.

— Мам, — сказал он. — Я был у врача. Мне нужно обследоваться. Ничего смертельного пока не нашли. Но мне нужно меньше нервничать. Поэтому я сейчас закончу разговор.

Тишина.

— То есть это я тебя нервирую?

Конечно.

— Сейчас — да.

Он сказал это и сам чуть не сел на пол. Фраза вышла не громко, без злости, почти спокойно. Но в их семье такие вещи не говорили. В их семье тревогу называли любовью, молчание — силой, обиду — воспитанием, а правду — хамством.

Мать вдохнула.

— Ясно.

Это «ясно» было чёрным пакетом. В него можно было сложить всё: предательство, неблагодарность, старость, одиночество, угрозу умереть ночью и оставить его виноватым до конца дней.

— Мам, — сказал он мягче. — Я не бросаю тебя. Я просто не могу сейчас выдерживать этот тон.

— Какой тон?

— Вот этот.

— Я с тобой нормально разговариваю.

— Нет.

Снова тишина.

— Тебя Света настроила?

Андрей усмехнулся. Вот и Света пришла. В их семейном театре она всегда выходила в третьем акте, даже если сидела дома и пила чай.

— Нет. Света тут ни при чём.

— Конечно. Она всегда ни при чём. А ты после неё стал чужой.

— Я после неё стал разведённый. Чужим я был раньше.

Мать молчала дольше. Он услышал, как на том конце что-то скрипнуло. Наверное, стул. Или её собственная броня.

— Ты жестокий стал, — сказала она тихо.

И вот это ударило. Не обвинение даже. Усталое, обиженное. Андрей увидел её кухню: клеёнка на столе, таблетки в блюдце, телевизор шепчет новости, окно, на подоконнике лук в банке, мать в старом халате держит телефон и чувствует, что сын уходит куда-то, где она не сможет управлять его тревогой. Ему стало её жалко. И себя стало жалко. Жалость столкнулась с раздражением и устроила в груди коммунальную аварию.

— Я не хочу быть жестоким, — сказал он. — Я хочу быть живым. Это разные вещи.

— Красиво говоришь.

— Как умею.

— Ладно. Иди лечи свои нервы.

Раньше он бы стал догонять. «Мам, ну что ты». «Я не так сказал». «Не обижайся». Сейчас он смотрел на чистую кружку и почему-то понял: если догонит, всё вернётся на старые рельсы.

— Хорошо, — сказал он. — Позвоню завтра.

— Не надо себя утруждать.

— Позвоню завтра, — повторил он и отключил.

Потом стоял ещё минуту с телефоном в руке, как после драки, где никто не выиграл, но оба запомнили удар. Сердце билось часто. Не как при приступе, но тревожно. Тело не любило новые слова. Тело привыкло к старым. Старые слова были токсичными, зато знакомыми. Новые слова заставляли его потеть.

Он вернулся в комнату. Тетрадь лежала на столе закрытая. Он не хотел её открывать. Открыл.

Пусто.

— Ну да, — сказал он. — Когда надо похвалить человека, вы молчите.

Он сел перед ней и написал:

Я помыл кружку. Поговорил с матерью и не извинился за то, что живой. Это считается поступком или так, мелочь?

Он смотрел на страницу минуту. Две. Пять. Ничего. Ответов не было. Он уже почти обиделся на Бога, что было, конечно, новым этапом духовной зрелости: вчера он не верил, сегодня предъявлял претензии за медленную обратную связь.

Тогда он закрыл тетрадь и решил не ждать. Это тоже было странно. Раньше он мог ждать чего угодно: настроения, сигнала, одобрения, понедельника, нормального сна, скидки, звонка, фразы, которая разрешит ему начать. Теперь ждать ответа от тетради показалось унизительным. Он встал и пошёл к стулу с одеждой.

Гора смотрела на него спокойно. Она знала, что сильнее. В ней было много слоёв и исторических обид. Андрей снял верхнюю рубашку. Понюхал. Плохо. В стирку. Свитер — тоже. Джинсы — спорно. В таких джинсах можно было вынести мусор, но нельзя было уважать себя. В