Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

— Я рад, — сказал он наконец.

— Неправда.

— Неправда. Но я хочу когда-нибудь быть человеком, который правда рад.

— Это уже что-то.

— Да. Великий прогресс. Скоро начну есть брокколи и говорить о границах.

— Границы ты сегодня уже начал.

— С матерью?

— С собой.

После звонка он долго сидел у окна. Во дворе горели фонари. В доме напротив женщина в синем халате гладила бельё. Мужчина на кухне ел прямо из кастрюли. В одном окне ребёнок прыгал на диване, в другом мерцал телевизор, в третьем кто-то стоял в темноте и курил. Чужие жизни горели маленькими прямоугольниками. Раньше Андрей любил смотреть в окна и думать, что у других всё как-то устроено. Теперь видел: там тоже люди обходят свои кружки, просто с другого расстояния это выглядит уютом.

Он открыл второй конверт. Потом сразу закрыл. Нет. Отец написал не всё сразу. И тетрадь молчала. И, может быть, впервые за много лет Андрей не хотел проглотить всю информацию, чтобы не делать ничего с первой. Он положил второй конверт обратно в коробку.

Зато взял тетрадь.

Страница, где он писал про кружку и мать, больше не была пустой.

Под его словами появилась новая фраза.

Мелочь — это то, чем ты называешь первый камень, чтобы не строить дом.

Андрей перечитал. Потом усмехнулся.

— Поэтично, зараза.

Ниже была ещё одна строка.

Завтра в девять ты снова захочешь стать удобным. Не становись.

Он сразу понял. Роман Игоревич. Разговор о «дальнейшей роли». Офис. Стекло. Борода. Вежливая казнь. Старый Андрей уже начал подниматься внутри, разминать плечи, готовить извинения, объяснения, улыбку, покорную шею. Старый Андрей был профессионалом. Он мог стать удобным быстрее, чем чайник закипал.

Новый Андрей — если это слово вообще можно было использовать для человека, который помыл одну кружку и выбросил носок, — сидел на стуле и не знал, что делать.

Он написал в тетради:

А если меня уволят?

Ответ появился не сразу. Минут через пять. Андрей видел, как паста ложится на бумагу. Это было невозможно и очень буднично. Ручки в невидимой руке не было. Просто на клетке, медленно, коряво, возникали буквы. Он сидел напротив, не дышал, чувствовал, как у него холодеют пальцы, и почему-то думал не о Боге, а о том, что надо бы купить нормальную настольную лампу.

Фраза получилась короткой.

Тогда у тебя появится время узнать, кто ты без них.

— Без кого — них? — спросил Андрей вслух.

Тетрадь не ответила.

Конечно. Бог не любил уточняющих вопросов. Как начальство.

Он закрыл тетрадь и пошёл на кухню. Открыл холодильник. Там были лимон, банка горчицы, полпачки гречки, старый контейнер с чем-то, что уже вступило в самостоятельную биологическую жизнь, и яблоко с морщинами. Он выбросил контейнер. Потом ещё один. Потом пакет с зеленью, которая стала жидкостью. Потом протёр полку. Не всю кухню. Одну полку. Это было унизительно мало и почему-то достаточно.

Перед сном он поставил телефон на зарядку. Впервые за неделю. Налил воду в чистый стакан. Не в банку. В стакан. Положил рядом направления от врача. Завёл будильник на семь. Потом открыл рабочую переписку и прочитал последнее сообщение Романа Игоревича ещё раз: «Завтра в 9:00 обсудим вашу дальнейшую роль в проекте».

Андрей набрал ответ: «Хорошо».

Потом стёр.

Написал: «Буду».

И отправил.

Разницы почти не было. Но для него была. «Хорошо» звучало как согласие быть съеденным. «Буду» означало только, что он придёт. А что будет дальше — пусть Роман Игоревич, стеклянное здание и вся эта воронка человеческого достоинства узнают утром.

Он лёг в кровать. Комната была всё ещё неидеальной. Стул свободен, но полка завалена. Кружка чистая, но пятно на потолке на месте. Коробка Светы в углу. Документы отца на столе. Тетрадь рядом. Жизнь не стала новой. Просто в ней освободилось несколько квадратных сантиметров, на которых можно было стоять, не наступая на собственный стыд.

Перед тем как уснуть, он подумал о Светином «спокойный». Человек, с которым она иногда встречается, спокойный. Андрей ненавидел его уже за одно это слово. Спокойные люди всегда казались ему подозрительными. Они будто получили инструкцию к жизни, которую у Андрея украли в детстве вместе с умением просить обнять.

Телефон завибрировал.

Он открыл глаза. На экране было сообщение от матери.

«Я не хотела тебя нервировать. Просто мне страшно».

Андрей лежал и смотрел на эти слова. Не «ты жестокий». Не «не надо себя утруждать». Не «Света тебя настроила». Просто: мне страшно. Три слова, которые его мать, кажется, впервые написала без костюма обвинения.

Он долго думал, что ответить. Потом написал:

«Мне тоже».

Отправил.

Мать не ответила сразу. И это было нормально. Может быть, ей тоже надо было посидеть с этими словами, как с горячей чашкой.

Андрей положил телефон. Закрыл глаза.

Через минуту снова вибрация.

На этот раз сообщение было без номера.

Вот видишь. Иногда дом начинается не со стен. Иногда — с двух людей, которые наконец перестали лаять и сказали, что им страшно.

Андрей посмотрел на экран и впервые не испугался.

— Спокойной ночи, — сказал он неизвестно кому.

Потом уснул.

Утром он проснулся за минуту до будильника. Это было подозрительно. Обычно он просыпался после третьего сигнала, с ненавистью к миру и лицом человека, которому продали поддельный день. Сейчас он просто открыл глаза. За окном было серо. Тело ныло. Горло пересохло. Никакого чуда. Но рядом стоял стакан воды. На стуле не было одежды. Кружки возле кровати не было.

Он сел. Выпил воду. Посмотрел на тетрадь.

Открыл.

На новой странице была одна фраза.

Сегодня не проси оставить тебе место в клетке.

Андрей сидел в тишине и чувствовал, как внутри медленно просыпается страх. Большой, тёплый, почти родной.

В девять утра ему предстояло войти в кабинет Романа Игоревича и впервые за долгое время не стать удобным.

Он посмотрел на чистую кружку на кухне, на свободный стул, на коробку с отцовскими конвертами.

— Ну что, понедельник, — сказал он. — Пойдём посмотрим, насколько ты смелый.

И начал одеваться.

Глава 5. Дальнейшая роль

В восемь сорок две Андрей стоял перед зеркалом в ванной и пытался завязать галстук, который не носил уже года два. Галстук был синий, с мелкими точками, купленный ещё Светой для какого-то корпоратива, где все