Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

утром заходит с пирожками, видит новую страницу, читает, крестится, потом зовёт его через стену: «Андрей, у вас тут опять Бог наследил». Нет, лучше уж пусть Бог следит у него дома. Там хотя бы он сам будет отвечать за беспорядок.

Раиса Аркадьевна ждала его у своей двери. Конечно, ждала. В халате, с кошкой на руках и лицом участкового инспектора от судьбы.

— Выбросили? — спросила она.

— Откуда вы знаете?

— У вас на лице написано. Мужчина, который вынес вещь покойного отца, выглядит как человек, который сдал экзамен, но подозревает, что преподаватель умер до проверки.

— Очень конкретная у вас система наблюдений.

— Я шестьдесят лет смотрю на людей в подъезде. Тут можно диссертацию защитить без института.

Андрей показал ей листок.

Раиса Аркадьевна прочитала, поджала губы.

— Виктор Сергеевич умел, когда хотел.

— Когда умер, особенно.

— Не язвите. Мёртвые беззащитные.

— Да ну? По-моему, он сейчас руководит процессом лучше, чем при жизни.

— При жизни вы бы не послушали.

Андрей хотел ответить, но промолчал. Она была права. Это раздражало. Старые женщины вообще часто правы не потому, что мудрые, а потому что уже пережили возраст, в котором люди защищают свои глупости как диплом.

— Вы тетрадь забираете? — спросила она.

— Да.

— И правильно.

— А если я сойду с ума?

— Вы думаете, сейчас у вас всё так здраво, что есть что терять?

Кошка в её руках мяукнула так, будто подписала протокол.

— Спасибо, Раиса Аркадьевна. С вами очень поддерживающе.

— Поддержка — это не сахарная вата. Это иногда палка, которой вас отгоняют от ямы.

— Вы случайно не работали психологом?

— Я работала в ЖЭКе. Это выше.

Она ушла, оставив дверь приоткрытой на цепочке, словно не закрывала её не от страха, а из принципа: миру тоже надо дать шанс заглянуть.

Домой Андрей ехал на метро. Такси он не вызвал из жадности, из упрямства и из странного ощущения, что после мусорного бака нельзя сразу возвращаться в мягкое кресло. Надо немного пройти через людей. Через запах мокрой шерсти, чужих духов, дешёвого кофе, уставших лиц, мужика с огромным рюкзаком, который бил всех этим рюкзаком и делал вид, что у него за спиной не вещь, а отдельная страна. Андрей стоял у двери, прижимал к себе папку с документами и коробку с конвертами. Зелёная тетрадь лежала в пакете и казалась тяжёлой. Смешно: бумага весила больше, чем ноутбук, куртка, вина и вся офисная почта вместе взятая.

Напротив сидела девочка лет пяти с мамой. Девочка держала в руках маленький календарик, отрывной, с котятами. Она листала его, не понимая, что нельзя так обращаться со временем: быстро, весело, без уважения. Мать говорила по телефону: «Нет, в понедельник не могу. В понедельник у нас опять всё начинается». Андрей почти засмеялся. Вот он, заговор. Понедельник был не днём недели, а национальным наркотиком. Все его принимали в разных дозах. Одни — чтобы начать худеть. Другие — чтобы бросить пить. Третьи — чтобы позвонить врачу. Четвёртые — чтобы наконец развестись, помириться, уволиться, жить, умереть прилично. Понедельник был богом трусливых людей. Удобным, далёким, вечно переносимым.

Дома его встретил запах. Свой запах Андрей обычно не замечал. Это один из подарков мозга: он защищает человека от знания, как именно пахнет его жизнь. Но после квартиры отца и квартиры Раисы Аркадьевны собственный дом ударил честно. Пыль, вчерашний кофе, мокрое полотенце, старая еда, пластик, немного сырости и что-то кислое, внутреннее, как дыхание человека, который давно не открывал окна не потому, что холодно, а потому что боится впустить свежий воздух и обнаружить, что проблема не в воздухе.

Он поставил папку и коробку на пол в прихожей. Включил свет. Лампочка мигнула, подумала и загорелась. На тумбочке всё ещё лежал скомканный фитнес-буклет: «Начни сегодня!» Мужчина с прессом улыбался из складки бумаги, как выживший после авиакатастрофы. Андрей взял буклет, разгладил. На обороте была акция: «Первый месяц бесплатно». Первый месяц. Ещё один календарный обман. Он уже покупал такие первые месяцы: спортзал, приложение для медитации, курс английского, блокнот продуктивности, подписку на здоровое питание, витамины, которые пахли болотом и надеждой. Первый месяц всегда был шикарным местом. Там человек ещё не успел провалиться. Там он ещё мог представить себя другим. Настоящая катастрофа начиналась во второй вторник.

Он скомкал буклет снова и бросил в мусорное ведро. Промахнулся. Бумажный комок ударился о край, отскочил и остался лежать на полу.

— Даже реклама не хочет, — сказал он.

Поднял и бросил уже точно. Маленькая победа. Неприлично маленькая. Но рука почему-то чуть дрожала.

Он прошёл в комнату. Вот она, вещь, которую он каждый день обходил и делал вид, что не видит. Точнее, не вещь. Их было так много, что квартира походила на выставку его поражений. На стуле у окна лежала гора одежды. Не просто одежда — геологический пласт. Нижние слои относились к эпохе «после стирки разложу», средние — к эпохе «ещё можно надеть», верхние — к позднему периоду «не трогай, оно само держится». На подоконнике стояли три чашки. На книжной полке лежали неоплаченные квитанции, которые он засунул между романом и справочником по налогам, будто бумага, спрятанная среди книг, становилась культурнее. Возле кровати стояла кружка. Та самая. Не разбитая вчерашняя, а другая. Белая, с синей надписью «Лучший день — сегодня». В ней был чай. Или бывший чай. На поверхности плавала тонкая плёнка, как кожа у старого молока. Андрей смотрел на кружку, и она смотрела на него в ответ. Если бы у кружек были глаза, эта была бы матерью.

Он обходил её четыре дня. Сначала поставил после ночной работы. Потом утром не убрал, потому что опаздывал. Вечером заметил, но был слишком уставший. На следующий день решил: сейчас нет смысла убирать одну кружку, надо заодно всю комнату. Потом вся комната стала слишком большой задачей, и кружка получила гражданство. Он вставал с кровати, обходил её, ложился, снова обходил. Иногда даже двигал ногой осторожно, чтобы не задеть. Человек способен адаптироваться к чему угодно. К войне, браку без любви, работе с идиотом-начальником, кружке возле кровати.

Андрей поставил коробку с отцовскими конвертами на стол. Зелёную тетрадь рядом. Папку с документами бросил на кресло. Потом подошёл к кружке.

Она была отвратительная. Не драматически. Не так, чтобы от неё можно было снять фильм ужасов. Просто маленькая бытовая мерзость, которую человек сам себе разрешил. Он взял её двумя