Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

воскресная, наверное, хотя отец и в воскресенье выглядел так, будто готов явиться на совещание к Господу. На верхней полке стояла коробка из-под обуви. Андрей снял её, открыл. Внутри лежали фотографии. Он не хотел смотреть, но, конечно, стал. Мать молодая, с круглым лицом, смеётся. Отец молодой, тонкий, почти красивый, стоит рядом неумело, будто боится занять лишнее место в кадре. Андрей маленький, в шапке с помпоном, держит пластмассовую лопату. На другой фотографии он сидит на отцовских плечах и тянет руку к ветке. Отец смотрит вверх и улыбается. Настояще. Не широко, не киношно, но улыбается. Андрей долго смотрел на это лицо. Оно было невозможным. Как доказательство преступления, которого ты не совершал, но почему-то всё равно чувствуешь вину.

Он не помнил этой улыбки. Или помнил, но куда-то дел. Детская память странная тварь: плохое хранит в стеклянных банках с этикетками, хорошее бросает в один ящик с фантиками и засохшим пластилином.

Под фотографиями лежал конверт. На нём было написано: «Андрею». Не «А.». Не «сыну». Полностью. Андрей сел на пол. В горле сразу стало тесно. Он ненавидел эти дешёвые жесты судьбы. Конверт после смерти. Письмо, которое надо читать слишком поздно. Мёртвые вообще любят драматургию. При жизни — молчат, после смерти — оставляют бумажки, по которым живые должны ползать на коленях.

Он открыл конверт не сразу. Сначала положил его на колено, потом поднял, понюхал зачем-то. Бумага пахла пылью и шкафом. Внутри был один лист. Почерк отца.

«Андрей. Если ты это читаешь, значит, я всё-таки не сказал. Я много раз собирался. В основном по понедельникам. Смешно, наверное. Ты всегда смеялся над моими порядками, а я сам всю жизнь ждал удобного дня для одного разговора».

Дальше буквы шли теснее.

«Я не умел быть отцом так, как тебе было нужно. Не потому, что не хотел. Хотя какая разница, если результат один. Я всё время думал, что главное — не мешать, кормить, платить, не лезть с нежностями, не делать из мальчика слюнтяя. Так меня учили. Я не оправдываюсь. Оправдания нужны живым. Я, видимо, уже не очень».

Андрей усмехнулся сквозь сжатые зубы. Отец даже в письме не позволял себе размахнуться. «Не очень». Не мёртвый, а «не очень». Весь Виктор Сергеевич.

«Я видел, что ты на меня злишься. Я делал вид, что не вижу. Так проще. Ты тоже делаешь вид, что тебе всё равно. У нас это семейное. Я хотел сказать тебе одну вещь, но каждый раз откладывал. Потом заболел. Потом стало стыдно. Потом поздно».

Андрей остановился. Слово «потом» торчало из листа, как гвоздь. Он провёл по нему пальцем.

«Не живи так, как я. Это не наказание и не просьба. Просто, если можешь, не живи. Я думал, что правильный день придёт сам. Он не пришёл. Ни один понедельник не оказался достаточно понедельником».

Последняя строка была написана крупнее, будто отец уже уставал или злился на руку.

«В столе есть зелёная тетрадь. Если хватит злости — пиши туда. Иногда человек честнее разговаривает с бумагой, чем с живыми».

Подписи не было. Просто буква «В.». Виктор. Или, может, «всё». У отца даже конец письма выглядел как сокращение.

Андрей сидел на полу, спиной к шкафу, среди рубашек, коробки, фотографий и пыли. Где-то в коридоре капала вода. Машина во дворе наконец завелась и уехала, будто решила не присутствовать при семейном вскрытии. Он перечитал письмо ещё раз. На втором прочтении злость пришла быстрее. Хорошая, горячая, родная.

— Ну конечно, — сказал он в пустую комнату. — Конечно. При жизни молчал, а теперь решил стать писателем.

Он встал, сжал письмо, потом разжал. Нельзя было мять. Хотелось. Но нельзя. В этом была вся гадость: мёртвых нельзя ударить, нельзя перебить, нельзя заставить договорить. Они получают последнее слово автоматически. Живым остаётся только читать, глотать и чувствовать себя неблагодарным, если больно.

В дверь позвонили.

Андрей вздрогнул. Звонок был старый, резкий, как школьный. Он сунул письмо обратно в конверт, положил на стол и пошёл открывать. За дверью стояла маленькая женщина лет семидесяти пяти в бордовом халате, вязаной кофте и с лицом человека, который давно следит за подъездом лучше любой камеры. В руках у неё была тарелка, накрытая салфеткой.

— Вы Андрей? — спросила она.

— Да.

— Я Раиса Аркадьевна. Соседка. Ваш отец менял мне лампочки. А вы на него похожи, только помятее.

— Спасибо, — сказал Андрей. — Очень приятно.

— Не обижайтесь. Сейчас все помятые. Время такое. Я пирожки принесла. С картошкой. Не знаю, едите ли вы. Сейчас все то одно не едят, то другое. Я уже боюсь людям еду предлагать, будто наркотики раздаю.

Она протянула тарелку. Андрей хотел отказаться, но тарелка была тёплая, а Раиса Аркадьевна смотрела так, что отказ выглядел бы не просто невежливостью, а преступлением против старых женщин, картошки и лампочек.

— Спасибо.

— Вы проходите? — спросила она.

— Это вы ко мне пришли.

— Вот и проходите ко мне в разговор, — сказала она. — Мне в коридоре сквозит.

Она вошла без приглашения. Маленькая, но с таким правом на пространство, будто весь дом строили вокруг её халата. В прихожей она посмотрела на куртку Виктора Сергеевича, вздохнула и поправила рукав.

— Хороший был человек, — сказала она. — Трудный. Но хороший.

Андрей поставил пирожки на тумбочку.

— Это часто путают.

— Что?

— Хороший и трудный.

Раиса Аркадьевна посмотрела на него прищурившись.

— Молодые любят, чтобы человек был удобный. А хорошие часто неудобные. Плохие, кстати, тоже. Поэтому надо смотреть не на удобство.

— А на что?

— На то, что человек делает, когда никто не видит.

Она прошла в комнату, будто бывала здесь сто раз. Наверное, бывала. Андрей представил, как отец открывает ей дверь, молча берёт стремянку, вкручивает лампочку, она говорит без остановки, он отвечает «угу», а потом они пьют чай в этой самой кухне. От этой картины почему-то стало неприятно. Не ревниво даже, а странно: какая-то чужая женщина знала его отца в быту лучше, чем он в последние годы.

Раиса Аркадьевна увидела зелёную тетрадь на столе.

— Нашли, значит.

Андрей медленно повернулся к ней.

— Вы знаете про неё?

— Конечно. Он её у меня взял.

— У вас?

— Ну не совсем у меня. Я ему дала. У меня внучка купила десять штук для курсов каких-то, потом бросила. Я ему сказала: Виктор Сергеевич, записывайте давление. А он сказал: «Лучше