Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

Он открыл синюю тетрадь. На первой странице было написано его пятнадцатилетним почерком:

«Я боюсь стать как отец. Он приходит домой и молчит, будто его уже нет. Я не хочу так. Я хочу писать так, чтобы меня было слышно даже через стену».

Андрей закрыл глаза.

Через стену.

В соседней квартире Раиса Аркадьевна, наверное, наливала гороховый суп. В офисе Роман Игоревич, наверное, писал список претензий. Света, наверное, встречалась со спокойным человеком или не встречалась, и это уже не должно было быть центром его вселенной. Мать, возможно, сидела на кухне и думала, как ответить на «мне тоже». Отец был мёртв. Но пятнадцатилетний Андрей внезапно оказался живее всех.

На столе, в комнате, лежала зелёная тетрадь.

Андрей услышал шорох.

Он поднялся, держа синюю тетрадь в руках, и пошёл к столу.

На новой странице зелёной тетради появлялась фраза. Медленно. Коряво. Синей пастой.

Вот он. Тот, кого ты бросил раньше всех.

Андрей смотрел на слова и вдруг понял, что сегодняшний разговор с Романом Игоревичем был только разминкой.

Настоящий начальник сидел не в стеклянном кабинете.

Настоящий начальник пятнадцать лет жил у него внутри и каждый день говорил голосом отца, матери, школы, работы, страха и здравого смысла:

«Не пиши. Не чувствуй. Не высовывайся. Не смеши людей. Будь нормальным».

А на полу у отцовской кровати лежал ящик, полный доказательств, что когда-то он был не нормальным.

Он был живым.

Глава 6. Тот, кого он бросил

Андрей сидел на полу возле отцовской кровати и держал синюю тетрадь так осторожно, будто в ней лежал не старый школьный бред, а маленькое больное животное. Тетрадь пахла пылью, картоном и временем, которое никто не удосужился прожить правильно. На обложке была наклейка группы, которую он в пятнадцать считал голосом своего поколения, хотя поколение, если бы его спросили, предпочло бы помолчать и скачать что-нибудь повеселее. Наклейка наполовину отвалилась, уголки обтрепались, клетка на страницах пожелтела, но почерк остался его. Тот самый: острый, нервный, слишком старательный, как у мальчика, который хочет выглядеть равнодушным, но каждую букву пишет так, будто просит: ну посмотрите же на меня, только не смейтесь.

Я боюсь стать как отец. Он приходит домой и молчит, будто его уже нет. Я не хочу так. Я хочу писать так, чтобы меня было слышно даже через стену.

Он перечитал эту фразу раз десять. На одиннадцатый раз захотелось закрыть тетрадь, сунуть обратно в ящик, задвинуть под кровать и сделать вид, что он ничего не находил. Это была не литература. Это была улика. В пятнадцать лет он уже знал почти всё, что потом благополучно предал. Знал, что можно исчезнуть, пока ещё ходишь на работу. Знал, что молчание бывает не силой, а медленной смертью с домашними тапками у двери. Знал, что хочет писать. Не «когда-нибудь», не «если получится», не «после нормальной профессии», а просто хочет, как хотят пить, когда во рту сухо. Потом он вырос, стал умнее, осторожнее, смешнее, удобнее, и всё это похоронил под словами «надо быть взрослым». Хорошая могила. Просторная. Полстраны в ней лежит и ещё место есть.

Он перевернул страницу.

«Сегодня на литературе Марина Сергеевна сказала, что у меня слишком много злости для моего возраста. Я хотел спросить, в каком возрасте злость становится приличной, но не спросил. Все смеялись. Даже Лена. Особенно Лена. Я потом дома написал стихотворение про то, как люди смеются, потому что боятся услышать чужую боль. Получилось ужасно. Но всё равно лучше, чем они».

Андрей фыркнул. Пятнадцатилетний он был великолепен в своей наглости. Ужасное стихотворение, но всё равно лучше, чем они. Вот это был материал. Не офисный Андрей, который вчера дрожал перед человеком в водолазке. Не взрослый Андрей, который подбирал слова, как окурки вокруг урны. А этот угловатый мальчишка с прыщами, плохими стихами, огромной обидой и дикой уверенностью, что его боль имеет литературное значение. Какой же он был смешной. Какой живой. Какой неубитый.

Он нашёл то самое стихотворение. Оно называлось «Люди смеются». Господи, конечно. В пятнадцать лет все названия похожи на диагноз или на надпись на стене в школьном туалете.

«Люди смеются, когда им страшно,

Люди смеются, когда в груди

Кто-то лежит, как собака вчерашняя,

И говорит им: не уходи».

Андрей закрыл глаза и застонал.

— Собака вчерашняя, — сказал он. — Боже мой, мальчик, за что.

Но почему-то не засмеялся. Точнее, засмеялся, но не так, как взрослые смеются над подростками, чтобы почувствовать себя умнее. Засмеялся нежно и с болью, как смеются над старой фотографией, где ты в нелепой куртке и с лицом, которое ещё верит, что впереди будет что-то большое. «Собака вчерашняя» была ужасной строкой. Абсолютно. Но в ней было больше живого, чем во всех его рабочих письмах за последние пять лет. Рабочие письма Андрея были идеально мёртвы. «Коллеги, добрый день». «Возвращаюсь с комментариями». «Предлагаю синхронизироваться». «В рамках текущего этапа». Люди взрослеют и учатся писать так, чтобы никто, не дай Бог, не понял, что у них есть кровь.

Он листал дальше. Там были стихи, куски рассказов, диалоги, списки названий, фразы, которые он, видимо, считал гениальными и обводил три раза. «Город ел людей глазами окон». Неплохо. «Мать плакала так тихо, что это было почти вежливо». Слишком красиво, но больно. «Отец умел молчать на разных языках». Вот это да. Маленький гадёныш. Он уже тогда всё видел. Только не знал, что видеть — мало. Видеть можно всю жизнь и всё равно ничего не сделать. Как сидеть у окна и ждать сына по понедельникам.

В одной из тетрадей лежал лист, вырванный из школьного дневника. Красной ручкой: «Андрей обладает способностями, но пишет мрачно, грубо, с излишним вниманием к неприятным деталям. Рекомендую направить интерес в более конструктивное русло». Подпись: Марина Сергеевна. Учительница литературы. Он вспомнил её сразу: высокая, сухая, с тонкой шеей и бусами, которые стучали по столу, когда она наклонялась над тетрадями. Она любила Тургенева, аккуратные сочинения и детей, которые понимали, что литература должна воспитывать вкус, а не доставать из-под кровати грязные носки человеческой души. Андрей однажды написал рассказ про мальчика, который мечтал заболеть, чтобы мать наконец села рядом и потрогала ему лоб. Марина Сергеевна вызвала его после урока и сказала: «У тебя талант, но ты зачем-то лезешь в некрасивое». Он тогда кивнул. Дома выбросил рассказ. Вернее, думал,