Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

— Я не жестокий. Я пытаюсь понять, кто меня похоронил первым — вы или я сам.

Она резко вдохнула.

— Мы тебя не хоронили.

— Вы просто хотели, чтобы я был удобный. Нормальный. С работой. Без этих «мрачных текстов». Без злости. Без стыда. Без собаки вчерашней.

— Какой собаки?

— Неважно.

Он сел обратно за стол. Перед ним лежала синяя тетрадь. Маленький Андрей, оказывается, всё ещё хотел, чтобы его было слышно через стену. А мать на другом конце провода наконец молчала не как судья, а как человек.

— Я однажды нашла твой рассказ, — сказала она.

— Какой?

— Про мальчика, который хотел заболеть.

Он замер.

— Ты читала?

— Да.

— И?

— Я плакала.

Андрей смотрел на пыльную лампу. На зелёную тетрадь. На синюю. На пятно от его слезы, которое уже подсыхало.

— Почему ты мне не сказала?

— Потому что испугалась. Подумала: если он такое пишет, значит, я плохая мать.

— Мам…

— Нет, дай сказать. Я тогда разозлилась. Не на тебя. На себя. Но на себя злиться трудно, поэтому я сказала твоему отцу, что это всё надо убрать. Чтобы ты не мучил себя. Он со мной поругался.

— Отец?

— Да.

— Из-за моих текстов?

— Он сказал: «Не трогай. Это его». Я сказала: «Ты хочешь, чтобы он стал непонятно кем?» А он сказал: «Он уже кто-то. Просто мы не понимаем кто».

Андрей закрыл лицо рукой.

Отец сказал это. Отец, который молчал. Отец, который не сказал «пиши». Отец, который хранил тетради в ящике, ждал по понедельникам, оставлял конверты, писал после смерти лучше, чем жил. Отец сказал: «Он уже кто-то».

— Почему он мне не сказал? — прошептал Андрей.

— Потому что был твоим отцом, — сказала мать. — А это иногда болезнь. Человек любит, но всё делает через страх.

Он хотел возразить. Не смог. У них у всех всё шло через страх, как вода через ржавую трубу. У отца — через порядок. У матери — через тревогу. У него — через шутку и откладывание.

— Ты сейчас пишешь? — спросила мать.

— Сейчас?

— Ну… вообще.

Он посмотрел на зелёную тетрадь.

— Пишу пару строк.

— Хорошо.

Слово было маленьким. Неловким. Но оно было. Не «зачем». Не «осторожнее». Не «только работу не бросай». Просто «хорошо». Поздно, криво, через тридцать восемь лет и гороховый суп, но хорошо.

— Мам.

— Что?

— Мне тогда очень нужно было, чтобы кто-то сказал: пиши.

— Я знаю.

— Нет, ты не знала.

— Теперь знаю.

Она заплакала. Тихо. Не своим обычным тревожным плачем, где слёзы сразу превращались в обвинительный акт. Просто заплакала. Андрей слушал и вдруг понял, что не хочет её утешать привычным способом. Не хочет говорить: «Ну всё, не плачь». Потому что «не плачь» — это часто просьба не мешать. Он просто сидел и слушал, как его мать впервые не управляет болью, а даёт ей быть.

— Я напишу страницу, — сказал он.

— Сегодня?

— Сегодня.

— Пришли мне?

Он почти сказал «нет» резко. Потом понял, что она просит не контроль. Она просит войти. Поздно, неловко, без билета, но просит.

— Не сегодня, — сказал он. — Когда будет что показать.

— Хорошо.

Они попрощались странно мягко. Без взаимного шрама в конце. После разговора Андрей ещё долго сидел с телефоном в руке. Мир не стал добрее. Отец не воскрес. Учительница Марина Сергеевна не подавилась бусами задним числом. Но где-то внутри него маленькая металлическая скоба, которая держала старую историю, чуть ослабла.

Он открыл чёрный блокнот. Тот, где в двадцать лет собирался написать роман. На первой странице было название: «Человек, который не пришёл». Ниже три абзаца. Герой стоял на вокзале и ждал поезд, который сам придумал. Очень плохо написано. Слишком много тумана, слишком много «душа», слишком мало настоящего. Но Андрей вдруг понял, что мальчик и юноша всё время писали одну и ту же книгу. Про человека, который ждёт. Ждёт отца. Ждёт себя. Ждёт поезд. Ждёт понедельник. Ждёт, когда кто-нибудь скажет: можно.

Он взял чистый лист. Не зелёную тетрадь. Не синюю. Обычный лист из принтерной пачки, найденной у отца на полке. Белый, пугающий, наглый. Положил перед собой. Ручку держал слишком крепко.

Долго ничего не писал.

Потом написал:

В четыре семнадцать утра Андрей Лаптев решил, что умирает, и первым делом обиделся.

Он посмотрел на фразу.

Усмехнулся.

— Ну здравствуй, собака вчерашняя.

И стал писать дальше. Медленно. Неровно. Без плана, без гарантии, без того, чтобы сразу стать писателем, без обещания написать роман, без красивого объявления миру, без покупки нового ноутбука, без курса, без понедельника. Просто ручка шла по бумаге, и из неё выходил он сам — помятый, злой, смешной, живой, в пальто, на полу, с разбитой кружкой, с телефоном, на котором горело идиотское «Новая жизнь. День 1».

Через полчаса он исписал две страницы. Плохие? Возможно. Слишком резкие? Конечно. Местами смешные? Да, и это его пугало. Он писал и чувствовал не вдохновение. Вдохновение — слово для людей, которые фотографируют рабочее место с кофе и свечой. Он чувствовал, будто вскрыл нарыв, и оттуда пошла гадость, кровь и воздух. Было больно. Было легче. Было мерзко. Было правильно.

Когда он остановился, рука устала. Спина болела. В окне напротив погас свет. Где-то в подъезде хлопнула дверь. Часы показывали почти полночь. Он перечитал написанное и сразу захотел уничтожить. Старый голос поднялся мгновенно: ерунда, кому это надо, слишком лично, слишком грязно, не литература, нормальные люди так не пишут, лучше завтра на свежую голову, лучше сначала структуру, лучше почитать книгу о писательстве, лучше подождать, пока станет легче, лучше с понедельника.

Андрей взял листы.

Подошёл к мусорному ведру.

Стоял над ним минуту.

Потом сказал:

— Нет.

И положил листы обратно на стол.

Это было всё. Никакого аплодисмента. Только два листа, которые не полетели в мусор. Иногда жизнь, оказывается, держится не на великих решениях, а на том, что ты не выбросил две плохие страницы в полночь.

Зелёная тетрадь лежала рядом. Он открыл её.

Новая фраза уже была там.

Не исправляй сейчас. Не суди сейчас. Не предавай сразу.

Ниже, через несколько клеток, появилась ещё одна строка.

Завтра найди Марину Сергеевну.

Андрей отпрянул.

— Нет, — сказал он сразу. — Вот это уже перебор.

Тетрадь молчала.

— Она старая, наверное. Или