Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

— Читай дальше, — тихо сказала Света.

Он продолжил.

«Я не бросал их так, как бросают в плохих историях. В плохих историях хотя бы есть решительность. Я сделал хуже: испугался, растерялся, позволил другим людям решить за меня, потом назвал это обстоятельствами. Надежда уехала. Я не поехал. Потом встретил твою мать. Потом родился ты. Потом я решил, что прошлую жизнь можно закрыть, если не открывать письма».

Андрей усмехнулся без звука. Вот оно. Семейная религия: если не открывать, значит, нет.

«Поляков был связан с Надеждой. Не мужем. Не другом. Хуже — человеком, который помогал, когда я не помог. Через него я передавал деньги. Потом деньги стали долгом. Потом долг стал поводком. Это долгая и грязная история. В чёрной тетради — даты, суммы, имена и то, что я смог узнать позже. Если Поляков ищет её, значит, ему есть чего бояться. Не отдавай ему. Не будь мной».

Последние три слова Андрей прочитал несколько раз.

Не будь мной.

Не «прости». Не «пойми». Не «спаси». Не будь мной.

Дальше письмо шло неровнее.

«Я не знаю, жива ли Лиза. Последний адрес — в чёрной тетради. Я пытался найти её перед смертью. Не успел. Или струсил. Разницы мало. Если у тебя хватит сил, найди. Если не хватит — хотя бы не делай вид, что этой страницы не было».

Андрей положил письмо на стол.

В комнате стало слишком тихо. Даже холодильник Светы работал прилично, почти без звука. У неё даже техника умела не давить на психику.

— У меня есть сестра, — сказал он.

Света накрыла его руку своей. Не как жена. Не как женщина, которая возвращается. Как человек, который видит, что другой человек сейчас может провалиться.

— Возможно, есть.

— Возможно, была.

— Да.

— Отец всю жизнь молчал о дочери.

— Да.

— И я думал, что главный брошенный ребёнок — это я.

Света сжала его руку.

— Боль не становится ненастоящей от того, что у другого тоже была боль.

Он посмотрел на неё.

— Ты где этому научилась?

— С тобой. Дорогой курс, честно говоря.

Он почти улыбнулся. Почти.

Зелёная тетрадь лежала рядом. Он не открывал её. Не хотел. Впервые не хотел спрашивать. Потому что ответ уже был. Чёрная тетрадь лежала перед ним, стянутая резинкой. Маленькая, плотная, страшная. Отец называл её не просто записями, а чем-то, чего боится Поляков. Там мог быть адрес Лизы. Его сестры. Человека, который был выброшен из семейной истории так тщательно, что Андрей вырос единственным ребёнком в доме, где единственным не был даже отец.

Он снял резинку.

Открыл первую страницу.

Вверху отцовским почерком было написано:

Лиза. Начать искать в понедельник.

Андрей закрыл глаза и засмеялся. Тихо, страшно, почти без воздуха.

Понедельник опять стоял в дверях.

Только теперь он держал за руку не новую жизнь.

А чужую девочку, которую его отец однажды не догнал.

Глава 10. Лиза

Андрей смотрел на первую страницу чёрной тетради и думал, что у его отца даже предательство было аккуратным. Не пьяным, не громким, не с разбитой посудой и выбитыми зубами, а в клеточку, с датами, суммами, фамилиями и ровными полями. Виктор Сергеевич, видимо, мог провалить любовь, отцовство, смелость и целую человеческую жизнь, но зато не мог позволить себе криво записать долг. Вверху страницы было написано: Лиза. Начать искать в понедельник. Ниже шли даты. Годы. Фамилии. Адреса. Какие-то суммы, переводы, пометки: «через П.», «Н. не получила», «вернулось», «не звонить после 21:00», «письмо без ответа», «школа № 64?», «проверить фамилию после замужества». Всё было так буднично, что от этого хотелось выть. Не роман, не тайна рода, не грех, красиво завёрнутый в семейную сагу. Просто мужик много лет записывал, как не смог догнать женщину с ребёнком, и каждый раз ставил себе новую пометку, новую дату, новый понедельник, новую отсрочку ада.

Света сидела напротив и молчала. Умная женщина. Бывшая жена. Человек, который знал, что сейчас нельзя лезть руками внутрь Андрея, потому что там и так всё развернули на грязном столе. На её кухне было чисто. Это мешало. Чистая кухня оскорбляла его семейную катастрофу. На столе стояли две чашки, сахарница, которую Света всегда закрывала крышкой, даже если брала сахар через минуту, салфетки в керамической подставке и чёрная тетрадь, похожая на кусок угля, который притащили в хорошую квартиру и теперь не знали, куда деть, чтобы не испачкать жизнь.

Андрей листал страницы. Отец писал плотно. Местами сокращал слова так, будто экономил не бумагу, а право на признание. Надежда Викторовна Сазонова. Год рождения. Город. Первые адреса. Потом другой город. Потом фамилия, перечёркнутая два раза. Потом Лиза: Елизавета. Дата рождения. Андрей остановился на ней. Лиза была старше его на шесть лет. Значит, когда он родился, где-то уже была девочка, которая могла говорить, рисовать, просить воды, бояться темноты, болеть, смеяться. Его отец в это время качал новорождённого Андрея, или не качал, стоял у окна, платил за пелёнки, ругался с матерью, носил хлеб, переставлял кроссовки носками вперёд — и где-то в другой жизни существовала его дочь. Не абстрактная ошибка прошлого. Девочка с именем. Лиза. Шесть лет. Может быть, с косичками. Может быть, с плохими зубами. Может быть, она тоже ждала, что отец придёт в понедельник.

— Мне хочется его ударить, — сказал Андрей.

Света кивнула.

— Понимаю.

— И жалко.

— Тоже понимаю.

— Ненавижу, когда одновременно.

— Да, одному чувству всегда проще командовать.

Он перелистнул страницу. В середине тетради были записи другим ритмом: короче, резче. Отец, видимо, писал уже позже, когда понял, что дело не просто в пропавших адресах. Поляков появлялся часто. Сначала как посредник: «П. обещал передать», «П. сказал, что Н. не хочет контакта», «П. просит не вмешиваться», «деньги через П.». Потом тон менялся: «П. врёт», «Н. денег не получила?», «узнать в почтовом отделении», «не давать наличными», «расписка». Дальше: «П. угрожает рассказать Вере», «сказал, что Л. лучше без меня», «долг вырос», «снова требует». Андрей провёл пальцем по строке «угрожает рассказать Вере». Вера — мать. То есть отец не просто скрывал Лизу. Он платил за то, чтобы скрывать дальше. Или чтобы помогать. Или чтобы не разрушить новую семью. Или чтобы не показаться тем, кем уже был. Какая удобная вещь