Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

— Она знает.

Света подалась ближе.

— Пиши правду.

«Да. Сегодня. Просил отдать ему чёрную тетрадь первым».

Ответ пришёл быстро:

«Не отдавайте».

Потом ещё:

«И не встречайтесь с ним».

Андрей почти рассмеялся. Женский хор продолжался. Мать, Света, Ирина Павловна, Раиса Аркадьевна, теперь Лиза. Если бы Поляков знал, сколько женщин уже запретили Андрею с ним встречаться, он бы, возможно, сам не пришёл из уважения к статистике.

Он написал:

«Понял. Вы знаете, что в этой тетради?»

Лиза:

«Часть. Не всё. Мама говорила, что Виктор всё записывал. Она называла это его болезнью порядочного труса».

Андрей откинулся на спинку стула. Болезнь порядочного труса. Прекрасно. Надежда Викторовна, женщина с фотографии, только что вошла в его жизнь одной фразой и сразу оказалась точнее многих живых. Он даже увидел её: тёмные волосы, тяжёлый взгляд, младенец на руках, вокзал, чемодан, мужчина, который стоит рядом и не едет. Надежда, видимо, умела давать диагнозы без медицинского образования. В этой истории все женщины были ужасающе точны. Мужчины в основном молчали, записывали долги и потом умирали с недоделанными объяснениями.

— Что? — спросила Света.

Он показал.

Она прочитала, и в её лице мелькнуло что-то вроде горького уважения.

— Жёстко.

— И метко.

— Да.

Он снова написал:

«Мама — это Надежда Викторовна? Она жива?»

Точки появились, пропали. Андрей понял, что задал вопрос слишком прямо. Но как спрашивать о смерти осторожно? «Не подскажете, находится ли ваша мать в текущем биологическом статусе?» Все важные вопросы звучат грубо, потому что правда не умеет держать чашку двумя пальцами.

Лиза ответила:

«Умерла в 2021. Рак. Он не приехал».

Андрей почувствовал, как в груди что-то тяжело опускается. Отец не приехал. Конечно. Или не знал. Или знал и испугался. Или писал в тетради: «узнать», «позвонить», «понедельник», «поздно». Надежда умерла в 2021. Отец умер позже. Значит, успел узнать? Чёрная тетрадь лежала перед ним, толстая от дат. Может быть, там было всё. Может быть, там была запись: «Н. умерла». Может быть, отец поставил точку и пошёл пить чай. Нет. Нельзя было снова делать его камнем. Раиса Аркадьевна права, чёрт бы её суп побрал. Камень ненавидеть удобно. Человека — труднее.

Он написал:

«Мне жаль».

Удалил. Снова написал:

«Мне правда очень жаль. Я не знаю, знал ли он. Я только начал разбирать записи. Но если знал и не приехал — это невозможно оправдать».

Света посмотрела на него и кивнула. Маленький кивок, как подпись под документом.

Лиза ответила:

«Не надо его оправдывать. Этим все занимались достаточно долго».

Потом ещё:

«Вы правда ничего не знали?»

Андрей долго смотрел на вопрос. Вот он. Главный. И он звучал не только от Лизы. Он звучал от всего его прошлого. Ты правда ничего не знал? Или не хотел знать? Ты правда не видел, что отец был сложнее? Что мать не только душила, но и боялась? Что Света не просто ушла, а спасалась? Что ты не просто устал, а предал живое в себе? Ничего не знал — удобная формула. Как будто незнание всегда чистое. Но иногда человек не знает, потому что очень старательно не смотрит.

Он написал:

«Я не знал о вас. Но, наверное, многого не хотел знать об отце. Мне было удобнее считать его холодным и простым. Так проще злиться».

Ответа не было почти минуту.

Потом Лиза написала:

«Хоть один честный Лаптев».

Андрей усмехнулся.

— Меня повысили, — сказал он Свете. — До честного Лаптева.

— Испытательный срок.

— Конечно.

Лиза прислала новое сообщение:

«Мама говорила, что он не был плохим. Это бесило сильнее всего. Про плохих легко рассказывать. Про слабых — нет».

Андрей положил телефон на стол, как будто тот стал слишком тяжёлым. Про плохих легко рассказывать. Про слабых — нет. Снова. Все они били в одно место. Плохой отец был удобен. Слабый отец был живой, а значит, опасный. Плохой отец освобождает тебя от необходимости понимать. Слабый заставляет видеть, как похожи ваши страхи. Плохому можно сказать: ты разрушил. Слабому хочется сказать: почему ты не стал сильнее, если я всю жизнь ждал? А потом слышишь в ответ: потому что я тоже ждал.

— Андрей, — сказала Света. — Дыши.

Он понял, что снова задержал дыхание.

— Дышу.

— Нет. Ты изображаешь человека, который дышал в прошлом.

Он сделал вдох. Потом ещё. В груди было тесно, но приступа не было. Только старая боль, которая нашла новую комнату и пока раскладывала вещи.

Он написал Лизе:

«Вы готовы поговорить голосом? Не сейчас, если не хотите. Когда будет удобно».

Ответ пришёл не сразу.

«Не сегодня».

Потом:

«Мне надо подумать. И Артёма уложить».

Артём. Мальчик с динозавром. Значит, он настоящий. Не догадка отца. Не мутная фотография. Артём. Племянник. Живой ребёнок, которого надо уложить спать. В это же время где-то в городе женщина, его сестра, если это слово уже можно было держать в руках, убирала ребёнку игрушки, выключала свет, может быть, читала книжку, может быть, ругалась, что он не чистит зубы, и одновременно переписывалась с мужчиной, который возник из отцовской могилы.

Андрей написал:

«Конечно. Я не буду давить. Если захотите, я пришлю фотографии записей. Или можем сначала через юриста».

Лиза:

«Пришлите фото страницы с моим именем. И письма, где он пишет про меня. Остальное потом».

Потом, но другое. Не откладывание. Дозировка. Андрей впервые почувствовал разницу. «Потом» может быть трусостью, а может быть способом не разорвать живого человека сразу на части. Слова одинаковые, но руки разные.

Он сфотографировал письмо отца — те строки, где была Лиза, Надежда, Поляков. Сфотографировал первую страницу чёрной тетради, несколько записей, фотографию у вокзала. Перед отправкой замер.

— Что? — спросила Света.

— Такое чувство, будто я сейчас посылаю ей не документы, а кирпич в окно.

— Она попросила.

— Да.

— Тогда посылай. И не добавляй сверху пять абзацев своей вины.

Он отправил.

Файлы ушли один за другим. Андрей смотрел, как кружочки загрузки превращаются в галочки. Маленькие технические движения, за которыми чья-то жизнь могла сменить форму. В наш век даже семейная катастрофа отправляется как вложение.

Лиза прочитала. Не ответила.

Пять минут. Десять. Пятнадцать.

Света встала, начала убирать чашки. Андрей хотел помочь, но она сказала:

— Сиди. Ты сейчас разобьёшь что-нибудь из желания быть полезным.

— У меня уже репутация?

— У тебя история.

Он сидел. Чёрная тетрадь была открыта на столе. Он снова стал читать. После записей о