Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

в ванной. Света дала ему чистую футболку, оставшуюся «не твою, просто мужскую». Это было почти хуже, чем если бы она сказала «Ильину». Мужская футболка без принадлежности, аккуратно сложенная на стиральной машине, пахла порошком и чужой нормальностью. Андрей надел свою мятую рубашку поверх, посмотрел в зеркало и решил, что выглядит как человек, которого хотят уволить, но он ещё не до конца согласен.

На выходе Света протянула ему чёрную тетрадь.

— Я её положила в пакет. Не маши ею в метро как флагом семейной катастрофы.

— А зелёную?

— Зелёную сам контролируй. Я не знаю, как вести себя с предметом, который пишет в ответ.

— Как все. Сначала удивиться, потом начать давать ему советы.

Она задержала руку на дверной ручке.

— Андрей.

— Что?

— Сегодня в офисе не надо побеждать. Просто не продавай себя дёшево.

Он кивнул.

— А с Лизой?

— С Лизой не продавай отца за своё облегчение.

Вот за это Свету хотелось любить и ненавидеть одновременно. Она не давала красивой формулы. Не «будь честным», не «скажи от сердца», не «слушай себя». Она сразу тыкала в место, где он мог испортить всё. Не продавай отца за своё облегчение. Не делай из мёртвого удобного виновника, чтобы живые обнялись над его телом. Не тащи Лизе готовую версию, где вы оба пострадавшие дети, а значит, должны стать близкими прямо у типографии.

— Я постараюсь, — сказал он.

— Сойдёт.

В офисе его встретила обычная утренняя машина, которая не знала, что в его жизни появилась сестра, Поляков, чёрная тетрадь и типография на Рентгена. Люди пили кофе, ругались на почту, обсуждали чьи-то выходные, смотрели в мониторы с лицами, будто от их таблиц зависит судьба мировой цивилизации. Андрей вошёл в это всё и почувствовал странную обиду: как они смеют продолжать? Почему кофемашина шумит, когда у него отец оказался не тем отцом? Почему Сергей просит доступ к папке, когда у него где-то есть племянник Артём? Почему Роман Игоревич пишет «HR», когда мир только что подкинул ему живую сестру с фразой «я не люблю ждать Лаптевых»?

Потом он понял: именно так всё и бывает. У тебя рушится внутренний дом, а снаружи человек спрашивает, можно ли занять зарядку.

Сергей подошёл первым. Под глазами у него были тени, заусенец на большом пальце снова расковырян.

— Привет. Ты видел письмо?

— Какое из них? У меня сегодня коллекция.

— От Романа. По передаче.

— Видел.

Сергей помялся.

— Слушай, я не просил, чтобы меня ставили вместо тебя.

— Я знаю.

— Просто чтобы без…

— Серёж, всё нормально.

— Ненавижу, когда говорят «всё нормально». Обычно это значит, что сейчас что-то сдохнет.

Андрей посмотрел на него внимательнее. Сергей был не карьеристом, не предателем, не новым любимцем Романа Игоревича. Он был ещё одним человеком, которого система нашла в момент, когда ему было неудобно сказать «нет». Худой, нервный, в наушниках, с пальцем во рту, он уже выглядел так, будто проект начал есть его с края.

— Не бери всё, — сказал Андрей.

— Что?

— Всё, что будут скидывать. Не бери. Проси письменно. Сроки, приоритеты, кто согласовал. Иначе через месяц будешь сидеть у меня на месте, только с другим лицом.

Сергей усмехнулся.

— У меня лицо хуже для трагедии.

— Не переживай. Офис подтянет драматургию.

Он сел за свой стол. Открыл почту. От Романа Игоревича уже пришёл список замечаний. Пять страниц. Половина — правда. Половина — красиво оформленная попытка сделать его единственным источником грязи в реке. Андрей читал и отмечал пункты, где можно согласиться, где нужны даты, где у Романа решения менялись после созвонов, где материалы приходили поздно, где он сам действительно сорвал. Раньше он либо проглотил бы всё, либо написал бы злое письмо, которое потом стыдно перечитывать. Сейчас он делал скучную, взрослую вещь: разделял. Это моё. Это не моё. Это правда. Это удобная ложь. Это надо исправить. Это надо вернуть отправителю.

В одиннадцать он вошёл в переговорку.

Там сидели Роман Игоревич и Оксана из кадров. Оксана была женщиной лет сорока пяти, с мягкими руками, аккуратной стрижкой и глазами человека, который за годы научился сочувствовать так, чтобы это не мешало процедуре. Перед ней лежала папка. Рядом — бутылка воды. На стене висел плакат с ценностями компании: ответственность, развитие, открытость, команда. Андрей посмотрел на эти слова и подумал, что их надо печатать на туалетной бумаге. Там они хотя бы встретятся с честным применением.

— Андрей, добрый день, — сказала Оксана.

— Добрый.

— Как вы себя чувствуете?

Вот он, первый удар ватой. Вопрос, который звучит заботливо, а в протоколе превращается в «сотрудник находится в нестабильном эмоциональном состоянии».

— Достаточно хорошо, чтобы обсуждать рабочие вопросы, — сказал Андрей.

Роман Игоревич посмотрел на него внимательно. Видимо, вчерашний Андрей ещё мог сорваться. Сегодняшний, к сожалению, спал на диване бывшей жены рядом с чёрной тетрадью, поэтому обычные методы давления уже выглядели немного бедно.

Оксана сложила руки.

— Мы видим, что у вас сложный период. Компания ценит ваш вклад. При этом последние события показывают, что текущая нагрузка и формат взаимодействия, возможно, перестали быть для вас оптимальными.

Андрей почти улыбнулся. Его собирались вынести за дверь в упаковке «мы заботимся о вашей оптимальности».

— Что конкретно предлагается? — спросил он.

Оксана чуть моргнула. Люди в таких встречах не любят конкретику в начале. Конкретика — это как включить свет в комнате, где все пришли делать вид.

— Один из вариантов — расставание по соглашению сторон с компенсацией. Мы готовы обсудить два оклада и нейтральную рекомендацию.

Два оклада. Нейтральная рекомендация. Вот сколько стоили ночи, проекты, срочные правки, страхи, проглоченные возражения, его желание быть нужным, его позвоночник, его вчерашнее «я не буду сам себя выносить за дверь». Два оклада и фраза, что он был нормальным ресурсом, пока не стал слишком человеческим.

— Второй вариант? — спросил Андрей.

Роман Игоревич ответил вместо неё:

— План корректирующих действий на месяц. Чёткие задачи, контрольные точки, ежедневная отчётность. При невыполнении — дисциплинарные меры.

— То есть либо я ухожу тихо, либо месяц доказываю, что не верблюд, под микроскопом человека, который уже решил, что я верблюд.

Оксана кашлянула.

— Я бы не формулировала так.

— Я знаю. Для этого у вас есть другие слова.

Роман Игоревич наклонился вперёд.

— Андрей, вы снова уходите в иронию.

— Нет. Я пытаюсь