Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

Принесли чай. Обычный чёрный. В маленьких белых чашках. Девушка поставила их на стол, почувствовала воздух, где два человека молча смотрят на мёртвого отца, и быстро ушла. Умная девушка. В сфере обслуживания люди рано учатся распознавать столики, куда лучше не приносить «а к чаю что-нибудь сладенькое?».

Лиза листала. Быстро. Потом медленнее. Остановилась на странице с Надеждой. С адресами. С переводами. С пометками «П. врёт», «не давать наличными», «Л. думает, что я отказался». На этой строке она задержалась дольше.

— Я так и думала, — сказала она.

— Что?

— Что он знал.

Андрей молчал.

— Мама всегда говорила: «Он не мог не понимать». А я защищала его. Представляете? Я его защищала. Человека, которого почти не помнила.

Она усмехнулась, но не весело. Горько, коротко.

— Дети вообще талантливые идиоты. Им дай пустой стул — они посадят на него папу и будут ждать, что он заговорит.

Андрей смотрел в чай. Чай был слишком горячий. Он не пил. Ему хотелось сказать: я тоже ждал. Но он сдержался. Это был не тот момент, где надо было мериться пустыми стульями.

— Вы его помните? — спросил он.

— Кусками.

Она закрыла тетрадь, но руку с неё не убрала.

— Запах пальто. Почему-то. Ремень от часов. Он однажды принёс мне деревянную лошадку. Я ей сломала ногу в тот же день. Рыдала так, будто убила настоящую. Он починил. Не красиво. Нога стала толще остальных. Я потом всем говорила, что это особенная лошадь, сильная. Мама смеялась. Не над лошадью. Над ним, кажется.

Она посмотрела в окно. За стеклом люди проходили мимо типографии, не подозревая, что у них под боком сидят двое взрослых детей с одной сломанной лошадью на двоих.

— Больше почти ничего. Он исчез рано. Потом были письма. Не мне. Маме. Иногда деньги, иногда обещания, иногда через Полякова. Поляков приходил как человек, который приносит помощь и сразу забирает воздух из комнаты. Мама после него всегда мыла пол. Даже если он стоял только в прихожей.

— Раиса Аркадьевна сказала бы, что он обувь не снимал.

Лиза впервые посмотрела на него с живым интересом.

— Кто?

— Соседка отца. Она оценивает людей по обуви и супу.

— Мудрая женщина.

— Опасная.

— Это часто рядом.

Она снова открыла тетрадь. Нашла страницу. Прочитала вслух:

— «П. сказал, что Н. не хочет контакта. Проверить». — Лиза подняла глаза. — Она хотела. Не всегда. Не каждый день. Но хотела. Это самое мерзкое. Если бы она всю жизнь его ненавидела, было бы проще. Но она иногда ждала. В плохие дни. Когда денег не было, когда я болела, когда крыша текла, когда ей надо было одной тащить меня в поликлинику и слушать, что отец должен подписать какую-то бумагу. Она садилась у окна. Не как ваша история с понедельниками, не надо делать лицо. Просто садилась, курила и смотрела. Я спрашивала: «Ты кого ждёшь?» Она говорила: «Никого». И я понимала, что никого зовут Виктор.

Андрей почувствовал, как внутри что-то сжалось. Отец ждал его по понедельникам. Надежда ждала отца у окна. Лиза ждала, что мать перестанет ждать. Все сидели у окон, как больные на разных этажах одной больницы, и никто не шёл по коридору.

— Я не знал, — сказал он.

— Я поняла.

— Нет, я не в смысле оправдания.

— А в каком?

Он замолчал. Действительно, в каком? «Я не знал» звучало так, будто незнание должно было его отмыть. Не отмывало. Просто ставило рядом с другими слепыми.

— В смысле, что мне стыдно узнавать это сейчас, — сказал он. — Когда уже поздно всем, кроме нас.

Лиза смотрела на него внимательно. Не мягко, но уже не так холодно.

— А вы правда стали честным, или это у вас кризис среднего возраста с мистическими спецэффектами?

Андрей чуть не поперхнулся чаем.

— Второе точно есть. Первое в разработке.

Она снова почти улыбнулась.

— Мама бы сказала: осторожно, Лиза, у него семейный юмор. Он сначала смешит, потом исчезает.

Удар. Снова. Но уже не ножом, а тупой ложкой по больному месту.

— Я постараюсь не исчезать, — сказал Андрей.

— Не обещайте.

— Почему?

— Потому что обещания Лаптевых плохо хранятся. Как молоко на батарее.

Он кивнул.

— Справедливо.

— Лучше делайте маленькое. Например, не врите прямо сейчас. Вы хотите, чтобы я стала вашей сестрой?

Вот так. В лоб. Без поворота. Андрей открыл рот и понял, что если скажет быстро, соврёт. А если долго будет молчать, будет выглядеть как человек, который выбирает выгодную форму правды.

— Хочу, — сказал он. — Но не знаю, что это значит. И боюсь, что хочу не вас, а то, что вы можете закрыть во мне дырку.

Лиза откинулась на спинку стула.

— Неплохой ответ.

— Спасибо.

— Я не сказала хороший.

— Я заметил.

Она взяла чашку, наконец отпила чай, поморщилась.

— Ужасный чай.

— Я просил без философии. Видимо, вместе со вкусом.

— У вас всё в шутку уходит?

— Многое.

— Удобно?

— Раньше было. Сейчас всё чаще возвращается обратно и требует паспорт.

Лиза посмотрела на него уже почти по-родственному. То есть с лёгким раздражением и подозрением, что он всё-таки не совсем чужой.

— Я не знаю, хочу ли брата, — сказала она. — Мне сорок четыре. У меня сын, работа, кредиты, мать на кладбище, бывший муж, который считает алименты формой благотворительности, и тонер, который опять подорожал. Брат из Москвы, появившийся с тетрадью покойного Виктора Сергеевича, не входил в план на неделю.

— Понимаю.

— Не понимаете.

— Не понимаю. Но пытаюсь не делать вид.

Она кивнула. Откинула шарф на спинку стула.

— Хорошо. Тогда слушайте без красивых речей. Мама не была святой. Если вы вдруг решили сделать из неё икону с ребёнком у вокзала — не надо. Она была злая, резкая, могла три дня молчать, если я приносила двойку, работала как проклятая, влюблялась в неподходящих мужчин и ненавидела себя за это. Виктора она любила долго. Слишком долго. А потом стала любить свою злость на него. Это тоже любовь, только больная, с зубами.

Андрей слушал. Ему было странно слышать про Надежду так. В отцовском письме она была почти силуэтом: женщина до матери, до квартиры, до всего. На фотографии — тяжёлый взгляд. В Лизиных словах она