Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

Лизе шли страницы про Полякова. Отец писал, как выяснял: часть денег до Надежды не доходила. Поляков брал «за помощь», потом начал требовать возврата старых сумм, потом проценты, потом угрожал рассказать Вере, потом, возможно, угрожал уже чем-то большим. В одной записи было: «П. сказал: твой сын узнает — возненавидит. Я сказал: он и так». Андрей провёл пальцем по этой строке. Он и так. Отец знал. Не всё, конечно. Не так, как сын себя чувствовал. Но знал, что Андрей его ненавидит. И всё равно ждал по понедельникам.

Дальше: «Н. просила не искать. Через П. или правда? Проверить». «Л. в школе хорошо рисует. От кого узнал? П. врёт?» «Деньги передавать только переводом». «П. угрожал распиской». «Сказал: Лиза думает, что я отказался». «А я разве нет?» Последняя фраза была обведена. Отец иногда сам себе задавал вопросы, на которые не мог ответить без ножа.

Андрей открыл зелёную тетрадь. Пусто. Он написал:

Он был трусом?

Ответ появился почти сразу.

Да.

Вот так. Без оправданий. Без духовной сладкой ваты. Просто да.

Ниже появилась вторая строка:

А ты хотел, чтобы правда была красивее, потому что тогда её легче простить.

Андрей закрыл тетрадь.

— Что там? — спросила Света.

— Ничего нового. Тетрадь опять ведёт себя как человек, которому нельзя в гости без предупреждения.

Света села напротив.

— Ты можешь сегодня не читать дальше.

— Не могу.

— Можешь. Просто не хочешь.

— И это говорит женщина, которая сама сказала не отправлять Лизе ночью.

— Именно. Я теперь специалист по твоему “не могу”.

Он отодвинул чёрную тетрадь. Впервые за вечер послушался сразу. Это было странно. В нём, оказывается, был ресурс не сделать хуже. Маленький, хилый, но был. Он устал. Страшно. Не телом даже. Телом он мог бы ещё бегать по вокзалам, искать ключи, спорить с Поляковым, мыть кружки, выкидывать куртки. А вот внутри усталость была как мокрое одеяло. Сколько можно за три дня? Отец, тетрадь, работа, мать, Света, Марина Сергеевна, Лиза, Поляков, сестра, племянник, вокзал. Ещё неделю назад его главным событием была разбитая кружка. Теперь он почти скучал по тому времени. Кружка была мерзкая, но не имела тайной семьи.

Телефон завибрировал.

Лиза.

«Это его почерк».

Потом:

«Мама сохранила одно письмо от него. Без адреса. Без даты. Она говорила, что не отправила ответ, потому что если ответит, он снова исчезнет, а второй раз она не выдержит».

Андрей взял телефон двумя руками.

Лиза прислала фотографию. Старый лист, сложенный по сгибам. Почерк отца. Более молодой, ровный. Андрей увеличил.

«Надя. Я не прошу прощения, потому что это было бы удобно мне. Я не знаю, что делать. Я думаю о Лизе каждый день и ничего не делаю. Это, наверное, хуже, чем если бы не думал. Я стал человеком, который живёт в другой комнате от своей совести. Иногда слышу, как она ходит за стеной».

Андрей остановился. Живёт в другой комнате от своей совести. Отец писал так? Отец, который при жизни говорил «свет выключи» и «деньги надо считать»? Может быть, все люди пишут лучше, когда письмо не надо отдавать.

Дальше:

«Если ты когда-нибудь скажешь ей обо мне, не говори, что я был хорошим. Скажи, что я был слабым и очень хотел, чтобы это выглядело как забота».

Андрей показал Свете. Она прочитала и долго молчала.

— Он всё понимал, — сказала она.

— Да.

— Это хуже.

— Да.

Лиза написала:

«Я выросла на этом письме. Мама доставала его, когда злилась. Читала и говорила: “Вот видишь, Лиза, умные слова не делают мужчину смелым”».

Андрей вдруг представил Лизу маленькой, сидящей на кухне, а Надежда достаёт письмо как реликвию и оружие одновременно. Отцовские слова вместо отца. Мать, которая злится так, чтобы не умереть от ожидания. Девочка, которая слушает про слабого мужчину и растёт с дырой в месте, где должен был быть папа. А в другой квартире растёт Андрей, которому папа есть физически, но он молчит так, что это почти отсутствие. Двое детей одного мужчины. Один был оставлен за дверью. Другой рос внутри дома, где дверь всё равно была закрыта. Вот такая семейная щедрость: всем досталось отсутствие, только в разных упаковках.

Он написал:

«Я не знаю, что сказать».

Лиза ответила:

«И не надо пока. Я тоже не знаю».

Потом:

«Артём спрашивает, почему я плачу. Я сказала, что взрослые иногда находят старые письма и становятся тупыми».

Андрей рассмеялся. Впервые за вечер живо.

— Что? — спросила Света.

Он показал.

Света тоже улыбнулась.

— Она твоя сестра, — сказала она.

— Потому что назвала взрослых тупыми?

— Потому что больно и смешно в одной фразе.

Андрей смотрел на сообщение Лизы, и ему вдруг захотелось не спасать её, не объяснять, не обниматься через экран, не устраивать семейное воссоединение с пирожками и покойниками. Ему захотелось просто, чтобы она существовала. Где-то. С Артёмом. С голосом Надежды. С этим злым юмором. С правом не отвечать. С правом ненавидеть Виктора Сергеевича. С правом не принимать Андрея как брата только потому, что мёртвый отец наконец открыл ячейку.

Он написал:

«Скажите Артёму, что взрослые вообще часто становятся тупыми, но иногда это проходит».

Лиза:

«Не уверена».

Пауза.

«Я напишу завтра. Не отдавайте тетрадь Полякову. Там может быть не только наша история. Мама говорила, что он брал деньги не только с Виктора».

Андрей выпрямился.

«Что значит?»

Лиза:

«Завтра. Я правда не могу сейчас. И ещё: если Поляков знает, что вы нашли ячейку, значит, кто-то следил за камерой хранения или за квартирой. Будьте осторожны».

Снова хор. Будьте осторожны.

Он ответил:

«Буду. Спасибо».

Лиза:

«Не спасибо. Просто не будьте как он».

Экран погас. Андрей положил телефон на стол.

Не будьте как он.

Отец написал: «Не будь мной». Лиза написала: «Не будьте как он». Две стороны одной двери. Сыну — не повтори. Дочери — не продолжай. И между ними Андрей, который ещё недавно не мог выбросить кружку, а теперь должен был каким-то образом не стать мёртвым отцом для живой сестры.

Света налила ему воды.

— Пей.

Он выпил.

— Можно я скажу ужасную вещь? — спросил он.

— Ты обычно не спрашиваешь.

— Мне стало легче, когда она написала.

— Почему это ужасно?

— Потому что ей сейчас плохо. А мне легче, что она есть.

Света села рядом.

— Это не ужасно. Это человечески. Просто не путай своё облегчение с её обязанностью быть рядом.