Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

— Вот это твоё “я понял”…

— Да, знаю. Когда хочу закончить разговор.

— Сейчас тоже?

Он подумал.

— Нет. Сейчас потому что правда понял. Не полностью. Но настолько, чтобы не делать хуже.

Она кивнула.

— Тогда диван твой.

Ему стало стыдно и тепло одновременно. Как в детстве, когда тебя пустили домой после того, как ты сам испортил себе куртку и настроение, и никто не сказал: «Я же предупреждала». Хотя все предупреждали.

Они снова вернулись к тетради. Света принесла ноутбук. Андрей начал искать по адресам, фамилиям, старым профилям. Сазонова Елизавета Викторовна. Сазонова Лиза типография. Елизавета Сазонова дизайн Новосибирск. Полякова Елизавета Артём. Сотни чужих людей. Женщины с детьми, дизайнеры, косметологи, преподаватели, закрытые страницы, однофамильцы, мёртвые ссылки, фотографии котов, поздравления с Новым годом. Интернет был огромной помойкой надежды: в нём можно было найти всех, кроме того, кто нужен, и при этом увидеть слишком много чужих свадеб.

Через час они нашли профиль. Не сразу, не уверенно. Женщина на фотографии была похожа на ту, что у павильона. Старше. Волосы короче. На странице почти ничего: несколько фотографий работ, какие-то открытки, репосты про печать визиток, два снимка мальчика со спины. Город: Новосибирск. Имя: Елизавета С. Последняя активность — три дня назад.

Андрей смотрел на кнопку «Написать сообщение» так, будто это была кнопка запуска ракеты по собственной старой жизни.

— Что писать? — спросил он.

— Не ночью, — сказала Света.

— Сейчас девять сорок.

— Для такого сообщения — ночь.

— А для какого нормально?

— Ни для какого. Но лучше завтра утром. С холодной головой.

— У меня нет холодной головы. У меня в голове вокзал, отец и маленький мальчик в шапке с динозавром.

— Именно.

Андрей откинулся на спинку стула. Внутри всё зудело. Он хотел написать сейчас. Хотел вломиться в её жизнь, получить ответ, подтверждение, удар, что угодно. Неопределённость была хуже боли. Боль хотя бы имела форму. Неопределённость была как сырой туман, в котором ходишь и натыкаешься на собственные мысли.

— Она может не знать обо мне, — сказал он.

— Может.

— Может знать и ненавидеть.

— Может.

— Может быть, она вообще не та Лиза.

— Может.

— Света, ты можешь хоть раз сказать что-нибудь не такое правильное?

— Могу. Мне тоже страшно за тебя.

Он повернулся к ней.

Она сидела напротив, в своём светлом свитере, с усталым лицом, с волосами, собранными кое-как, и была не бывшей женой, не спасателем, не женщиной Ильи, не судьёй. Просто Светой. Человеком, который тоже оказался втянут в чужую семейную яму, потому что когда-то любил его и, может быть, где-то продолжал любить в той форме, которую уже нельзя было назвать браком и нельзя было отменить разводом.

— Почему? — спросил он.

— Потому что ты умеешь превращать чужую боль в доказательство, что тебя не стоило любить.

Он молчал.

— Сейчас ты можешь сделать с Лизой то же самое, что делал со мной. Услышать её боль и сразу поставить себя в центр. “Отец бросил её — значит, я был лишним”. “Отец помогал ей — значит, мне не хватило”. “Она ненавидит его — значит, я должен ненавидеть сильнее”. А там живой человек. Не символ. Не ответ твоему детству. Не последняя глава про отца.

Андрей смотрел в стол. На чёрную тетрадь. На фотографию. На печенье. На свои руки.

— Ты стала очень умной после развода, — сказал он.

— Нет. Просто раньше ты плохо слушал.

Удар. Чистый, заслуженный.

Он взял зелёную тетрадь. Открыл. Пустая страница. Написал:

Что мне делать?

Ответ появился не сразу. Света смотрела на это своими глазами человека, который, кажется, уже перестал удивляться, но ещё не решил, насколько это опасно для психики. Буквы проступали медленно, синей пастой. Будничное чудо. Дешёвая канцелярия на границе ада.

Не ищи сестру, чтобы спасти себя. Найди её, чтобы наконец перестать быть единственным ребёнком в своей боли.

Света прочитала. Ничего не сказала.

Андрей закрыл тетрадь.

— Ненавижу, когда она права.

— Она?

— Не знаю. Тетрадь. Бог. Отец. Подсознание. Канцелярский демон. У нас пока не оформлены отношения.

— Пиши утром, — сказала Света. — Просто. Без исповеди на пять страниц.

— Что именно?

Она взяла листок и написала от руки. Андрей смотрел на её пальцы. Когда-то эти пальцы застёгивали ему воротник перед встречей с её родителями. Потом снимали кольцо. Теперь писали сообщение его возможной сестре.

Света прочитала вслух:

«Здравствуйте, Елизавета. Меня зовут Андрей Лаптев. Возможно, это сообщение покажется странным, но я разбираю документы Виктора Сергеевича Лаптева и нашёл записи, связанные с вами и Надеждой Сазоновой. Я не хочу вторгаться в вашу жизнь, но, если вы готовы, мне важно поговорить с вами. Я могу сначала прислать документы или объяснить подробнее».

— Слишком сухо, — сказал Андрей.

— Именно. Сейчас сухо лучше, чем твоя кровь по стенам.

— У меня не кровь, у меня стиль.

— Стиль потом. Сначала не травмировать живого человека.

Он кивнул. Сохранил текст в заметках. Отложил телефон. Это было почти невозможно — не отправить. Он чувствовал себя курильщиком, который положил сигарету на стол и должен смотреть на неё до утра ради духовного роста. Духовный рост, как выяснилось, состоял из множества ситуаций, где ты просто не делаешь привычную глупость в ближайшие десять минут.

Света постелила ему на диване. Чистое бельё. Белая наволочка. Плед. Подушка, которая не пахла ни отцом, ни пылью, ни его квартирой, ни вчерашним кофе. Он стоял рядом и чувствовал стыд. Не эротический, не романтический. Бытовой. Ему было стыдно, что у неё есть чистое бельё для гостя, а у него дома даже он сам иногда чувствовал себя нежеланным.

— Спасибо, — сказал он.

— Пожалуйста.

— Я завтра уйду рано.

— Я знаю.

— Не хочу мешать.

— Уже говорил.

— Да. Я иногда повторяюсь, когда пытаюсь быть приличным.

Света остановилась у двери гостиной.

— Андрей.

— Что?

— Ты сегодня держался лучше, чем раньше.

Он усмехнулся.

— Низкая база.

— Да. Но всё равно.

Она ушла. Дверь не закрыла полностью. Оставила щель. Свет из коридора падал на пол тонкой полосой. Андрей лёг на диван. Рядом на журнальном столике лежала чёрная тетрадь, зелёная тетрадь, фотография Лизы и мальчика, письмо отца. Он не стал убирать. Пусть лежат. Пусть смотрят. Слишком много лет всё было спрятано.

Он долго не мог уснуть. Слышал,