Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

сказал «надо». Никто не сказал «ты справишься». В этот раз даже Лёха молчал. У некоторых станций юмор кончался у входа.

Поезд остановился так мягко, что стаканы не звякнули. Двери открылись. В вагон не вошёл никакой запах. Ни мороза, ни дыма, ни пирога, ни дождя, ни сцены. Ничего. Пустой воздух. Воздух без воспоминаний. Это было страшнее запахов.

Аля сидела и не двигалась.

— Я не пойду, — сказала она.

— Не ходи, — сказал Михаил.

Она открыла глаза. Посмотрела на него с подозрением.

— Что?

— Не ходи, если не хочешь.

— Вы все должны сейчас начать меня уговаривать.

— Мы не должны.

— А поезд?

— Поезд подождёт сорок минут. Он вообще сильно любит расписание.

Она смотрела на него, будто искала подвох.

— Вам Варвара сказала так говорить?

— Нет.

— Тогда почему?

Михаил пожал плечами.

— Потому что меня сегодня учили, что нельзя просить ребёнка любить тебя за то, что ты наконец пришёл. Наверное, нельзя и тащить человека жить за то, что тебе страшно его потерять.

Аля отвернулась. Нижняя губа дрогнула, и она тут же закусила её, злая на собственное лицо.

— Я не ребёнок.

— Знаю.

— Нет, не знаете. Все думают, что если мне девятнадцать, я просто временно сломалась. Типа, гормоны, усталость, интернет, неудачная любовь, родители, поколение снежинок. А я не временно. Я давно такая.

— Какая?

— Выключенная.

Слово было тихое. Почти ровное.

Тамара Игоревна хотела что-то сказать, но сдержалась. Лёха смотрел в пол. Виктор Петрович положил руку на аккордеон, но не сыграл. Никита закрыл блокнот.

Аля встала.

— Ладно. Пойду посмотрю на свою выключенность. А то невежливо. Она, может, старалась.

— С тобой пойти? — спросил Михаил.

— Нет.

Она сделала два шага к тамбуру. Остановилась.

— Хотя да.

Михаил поднялся.

— Хорошо.

— Только без отцовского голоса.

— У меня он плохо работает.

— Я заметила.

— Спасибо.

— Не комплимент.

— Уже привык.

Варвара Семёновна стояла у двери. Посмотрела на Алю, потом на Михаила.

— Не геройствуйте, Рябинин.

— Я и не умею.

— Все умеют, когда не надо.

Аля вышла первой. Михаил за ней.

Платформа под ногами была не холодная и не тёплая. Никакая. Белая поверхность, похожая то ли на бетон, то ли на бумагу. Вокруг не было неба. Или оно было такого же цвета, как всё остальное. Поезд за спиной казался единственным предметом с тенью. Даже звук шагов исчезал сразу, не успев стать эхом.

— Ненавижу, — сказала Аля.

— Что?

— Что тут приятно.

Она была права. Здесь было приятно. Не хорошо, не радостно, не красиво. Просто никто ничего не требовал. Ни телефон, ни родители, ни будущее, ни тело, ни память, ни необходимость отвечать. Даже дыхание казалось необязательным. Михаил вдруг понял, в чём ловушка этой станции. Она не обещала счастья. Она обещала отсутствие необходимости быть живым. А для очень усталого человека это, возможно, и есть самый опасный вид счастья.

Впереди появилась дверь. Обычная белая дверь без стены. Просто стояла в пустоте. На уровне глаз маленькая табличка:

КОМНАТА, ГДЕ МОЖНО НЕ ОТВЕЧАТЬ

Аля засмеялась.

— Красиво. Прям мой отель мечты.

— Не заходи.

— Вот теперь началось.

— Нет. Я просто сказал.

— Ага.

Она подошла к двери. Открыла. Внутри была комната.

Маленькая. Полутёмная. Кровать у стены. Стол. Лампа. Плед. Закрытые шторы. На полу — кеды, рюкзак, несколько книг, зарядка, кружка с недопитым чаем. Очень обычная комната девятнадцатилетнего человека, который живёт то у родителей, то в общежитии, то у подруги, то в собственном телефоне. Только здесь не было ни беспорядка, ни порядка. Всё лежало так, будто человек ушёл на минуту и передумал возвращаться.

На кровати лежала Аля.

Другая Аля. Или эта же. В толстовке, под пледом, лицом к стене. Глаза закрыты. Телефон рядом на подушке, экран чёрный. Она не выглядела мёртвой. Не выглядела больной. Она выглядела так, будто наконец-то её никто не трогает.

Настоящая Аля замерла на пороге.

— Вот, — сказала она. — Видите? Ничего страшного.

— Страшно.

— Почему?

— Потому что очень спокойно.

Она вошла в комнату. Михаил остался у двери.

— Можно? — спросил он.

— Что?

— Войти.

Она посмотрела на него, удивлённая тем, что он спросил.

— Можно.

Он вошёл. Комната пахла пылью, стиральным порошком и чем-то сладким, может, дешёвым шампунем. На стене висела гирлянда, не включённая. У окна стоял кактус. На столе — лист бумаги с начатым списком:

Что надо сделать:

— ответить маме

— пересдать

— купить батарейки

— не забыть

— не забыть

— не забыть

Последние три пункта были без продолжения.

Аля подошла к кровати и села рядом с другой собой. Не тронула. Просто села на край.

— Она отдыхает, — сказала она.

— Похоже.

— Не делайте такое лицо.

— Какое?

— Как будто сейчас скажете, что жизнь прекрасна.

— Не скажу.

— Почему? Боишься, что укушу?

— Потому что не уверен, что жизнь прекрасна.

Аля посмотрела на него.

— А что тогда?

Михаил подумал о материных тапках, цвет которых он всё ещё не мог вспомнить. О маленьком Артёме, который дал ему поезд. О взрослом Артёме, который сказал, что любовь ничего не меняет. О Тамаре, которая выбирала между сырниками и пирогом. О Викторе Петровиче с аккордеоном. О Курбатове, который стал портретом. О Ире, которая отказалась быть его шкафом.

— Она не всё время ужасная, — сказал он.

Аля поморщилась.

— Слабовато.

— Зато честно.

— Да. Есть такое.

Она посмотрела на спящую себя.

— Я иногда думаю, что все просто ошиблись. Родители, врачи, преподы, друзья. Все говорят: «Потерпи, потом будет легче». А если не будет? Если вся взрослая жизнь — это просто другой уровень усталости? Вы вон взрослые. Не очень рекламируете продукт.

— Справедливо.

— Вы все как предупреждение на пачке сигарет. Развод, дочь не звонит, первая любовь не спасла, аккордеон сорок лет в шкафу, сырники с привкусом сожаления. И вы хотите, чтобы я туда шла?

— Нет.

— Что нет?

— Не хочу. Не туда.

— А куда?

— Не знаю.

— Отлично.

— Я правда не знаю. Но, может, не обязательно сразу идти во всю взрослую жизнь. Может, сначала просто выйти из этой комнаты.

Она молчала.

— Я не буду говорить, что ты нужна миру, — сказал Михаил. — Мир вообще наглый. Ему все нужны, пока ты работаешь, отвечаешь, улыбаешься и не мешаешь. Я скажу хуже.

— Давайте.

— Ты можешь не быть нужной миру. Но ты можешь быть нужной себе. Когда-нибудь. Не сегодня. Может, не завтра. Но если останешься здесь, не проверишь.

— Звучит как мотивационный плакат после депрессии.

— Я старался плохо.

— Получилось.

Она вдруг улыбнулась. Совсем чуть-чуть.

На столе завибрировал телефон. Тот, который лежал на подушке рядом со спящей Алей. Экран загорелся. Сообщение от Мама:

Ты где?

Потом второе:

Я волнуюсь.

Потом третье:

Аля, ответь хоть точкой.

Настоящая Аля смотрела на экран.

— Она обычно орёт, — сказала она. — В жизни. Не так.

— Здесь не жизнь.

— Да?

— Думаю, это место показывает не