Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

— Чтобы мама писала нормально?

— Чтобы тебя искали без обвинения.

Аля взяла телефон. Палец завис над клавиатурой. Она напечатала точку.

Сообщение не отправилось.

— Конечно, — сказала она. — Даже тут сеть дерьмо.

Михаил почти улыбнулся.

— В поезде тоже.

Аля положила телефон обратно. Спящая Аля на кровати не шевельнулась.

— Она красивая, — сказала Аля вдруг.

— Кто?

— Я. Там. Когда молчу и не порчу всем жизнь.

— Ты и здесь не портишь.

— Не начинайте.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Не начинайте говорить так, будто я хорошая. Это очень утомляет. Потом надо соответствовать.

— Не надо.

Она посмотрела на него.

— А чему надо?

— Дышать, наверное.

— Банально.

— Зато бесплатно.

— Не всегда.

Снаружи донёсся первый гудок.

В комнате чуть дрогнула гирлянда. Одна лампочка вспыхнула и погасла.

Аля не встала.

— Можно я останусь ещё чуть-чуть?

Михаил почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Можно.

— Вы боитесь.

— Да.

— А говорите спокойно.

— Я тренируюсь.

— Не мешайте.

— Не буду.

Она легла рядом со спящей собой. Не под плед. Просто на край кровати, на спину, глядя в потолок.

— Тут тихо, — сказала она.

— Да.

— В голове тоже.

— Понимаю.

— Нет.

— Наверное, нет.

— В голове обычно как вокзал. Все орут, все что-то забыли, кто-то опаздывает, кто-то плачет, табло мигает, а я должна быть диспетчером. А тут нет табло.

— Устала быть диспетчером?

— Устала быть вокзалом.

Михаил сел на пол у стены. Не на кровать. Рядом, но не слишком. Сын научил его за один разговор: близость, которую берут без разрешения, похожа на кражу, даже если ты пришёл с любовью.

— Посидите? — спросила Аля, не глядя на него.

— Да.

— И молчите?

— Попробую.

Они молчали. И это было трудно. Михаил вдруг понял, как сильно взрослые боятся молчать рядом с чужой болью. Им надо срочно что-то сказать, посоветовать, улучшить атмосферу, принести смысл, вытащить человека из комнаты правильной фразой. Молчание кажется бездействием. А иногда, может, именно оно и есть работа: сидеть и не требовать, чтобы человек немедленно доказал тебе, что он выбирает жизнь.

Второй гудок прозвучал глухо, будто через подушку.

Аля закрыла глаза.

— А если я не хочу обратно в поезд?

— Тогда скажи почему.

— Потому что там снова шумно.

— Да.

— И люди.

— Да.

— И вы все начнёте смотреть.

— Начнём. Мы плохо умеем не смотреть.

— И станции будут дальше.

— Будут.

— И моя жизнь никуда не денется.

— Нет.

Она повернула голову к нему.

— Очень плохая реклама.

— Я же говорил, не умею.

— А почему вы сами вернулись?

Вопрос был не про поезд. Михаил понял это сразу. Почему он возвращался со станций? От маленького сына. От Иры. От взрослого Артёма. Почему не остался там, где боль хотя бы была понятной или уже случившейся?

— Потому что там всё было без меня настоящего, — сказал он. — А значит, это не совсем жизнь. Это как смотреть чужое видео и плакать, будто ты там был.

— Но вы там были.

— Да. И всё равно нет.

Аля молчала.

— А ещё, — сказал он, — у меня в настоящей жизни сын всё ещё может не ответить. Это ужасно. Но пока он может не ответить, значит, я могу написать. В этих станциях всё уже решено. Даже если красиво.

Она долго смотрела в потолок.

— У меня мама в настоящей жизни может не написать нормально.

— Может.

— Может опять орать.

— Может.

— Может сказать, что я неблагодарная.

— Может.

— И что?

— И тогда будет больно.

— Вы вообще умеете утешать?

— Похоже, нет.

Она вдруг засмеялась. Тихо. Очень устало.

— Зато не врёте.

За окном комнаты, хотя окна были закрыты шторами, прошёл свет. Будто поезд на платформе шевельнулся. Третий гудок пока не звучал, но воздух уже стал другим. Комната начала терять чёткость. Края стола чуть расплылись. Список «не забыть» стал бледнее.

Аля села. Посмотрела на спящую себя. Та всё так же лежала лицом к стене.

— А она?

— Не знаю.

— Она останется?

— Может, это не отдельный человек.

— А кто?

— То место в тебе, которое хочет, чтобы всё замолчало.

Аля кивнула. Не сразу.

— Жаль её.

— Да.

— Я всю жизнь на неё злюсь. Думаю: ну вставай, тряпка. Делай что-нибудь. А она просто устала.

— Тогда не ругай.

— А что делать?

— Может, брать с собой.

— Куда?

— В поезд.

Она посмотрела на него как на идиота. Потом на спящую себя. Потом осторожно положила ладонь ей на плечо.

— Пойдём? — сказала Аля.

Спящая не ответила. Но телефон на подушке снова загорелся. Теперь сообщение было не от мамы. От неизвестного номера:

Если можешь, вернись. Не для всех. Для себя на один день. Потом посмотрим.

Аля прочитала. Лицо её дрогнуло.

— Это кто?

— Не знаю.

— Вы?

— Нет.

— Поезд?

— Может.

— Ненавижу, когда меня понимают без разрешения.

Снаружи прозвучал третий гудок.

Комната резко потемнела. Гирлянда вспыхнула вся сразу и тут же погасла. Спящая Аля начала растворяться не страшно, а как сон утром: сначала плечо, потом волосы, потом плед, потом сама идея, что можно лечь и больше не отвечать.

— Вставайте! — крикнула Аля Михаилу, хотя он уже вскочил.

Они выбежали из комнаты. Дверь за ними исчезла. Платформа оказалась дальше, чем была. Поезд уже двигался. Из открытой двери седьмого вагона торчал Лёха.

— Давайте! — орал он. — Я не готов быть самым молодым психологом в вагоне!

— Ты не молодой! — крикнула Аля.

— Тем более!

Они бежали по белой поверхности. Здесь было трудно бежать: ноги не скользили, не вязли, просто каждый шаг как будто не хотел оставлять след. Михаил держал Алю за рукав, но она вырвалась.

— Я сама!

— Хорошо!

— Не хорошо, бегите быстрее!

У двери Варвара Семёновна стояла, вытянув руку. Михаил запрыгнул первым, обернулся, схватил Алю за запястье. Она успела в последний момент. Влетела в тамбур, врезалась в него плечом, выругалась коротко и очень живо. Дверь захлопнулась. Поезд набрал ход.

Аля сползла по стене тамбура на пол. Дышала часто. Лицо белое, глаза злые, губы дрожат.

— Я вернулась, — сказала она.

— Да.

— Ненавижу.

— Кого?

— Всех. Себя. Вас. Поезд. Эту белую фигню. Особенно белую фигню.

Михаил сел рядом на пол.

— Нормально.

— Ничего не нормально.

— Тоже нормально.

Она посмотрела на него.

— Вы сейчас очень раздражаете.

— Это мой новый родительский стиль.

— Никогда так не говорите сыну.

— Запомню.

Она закрыла лицо руками. Михаил подумал, что сейчас она заплачет. Но она не заплакала. Просто сидела, дышала, возвращалась в своё тело, как человек, который пришёл домой после очень длинного дня и не рад дому, но ключ всё ещё подходит.

Варвара Семёновна стояла над ними.

— Живы?

— К сожалению, — сказала Аля из-под ладоней.

— К сожалению тоже считается.

— Вы ужасная.

— Да.

— Я вам благодарна.

— Пройдёт.

Проводница ушла.

Они вернулись в вагон. Тамара Игоревна сразу поднялась, но не