Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

— Прости.

— Опять общая фраза. Вы, мужчины, как будто покупаете извинения оптом.

— За то, что выбрал встречу.

— Вот.

— За то, что думал, успею.

— Уже лучше.

— За то, что злился, когда ты звонила.

— Это я знала.

— Знала?

— Конечно. У тебя голос сразу становился офисный. «Мам, я перезвоню». Как будто я тебе счёт за отопление.

— Прости.

— Ещё раз скажешь просто «прости» — получишь печеньем.

Он вытер лицо ладонью.

— Я любил тебя.

— Это я тоже знала.

— Нет. Я плохо показывал.

— Плохо.

Он посмотрел на неё.

— Ты могла бы сказать «нет, хорошо».

— Могла бы. Но зачем? Ты приехал сюда не за ложью. Хотя, может, и за ней. Сыновья часто любят, чтобы мать их погладила и сказала, что они ни в чём не виноваты. А я тебя гладила. Но виноват ты всё равно.

Слова ударили. Но не убили. Странно. Он боялся именно этого: что она скажет «ты виноват». А когда сказала, стало даже легче. Вина перестала быть туманом и стала стулом на кухне. На неё можно было сесть, хоть она и шаталась.

— Да, — сказал он.

— И что теперь?

— Не знаю.

— Вот это плохо.

— А что должно быть?

Мама взяла чашку, подула на чай. Слишком сильно. Чай почти выплеснулся.

— Живых не опаздывай.

— Я уже.

— Значит, ещё кого-то не опаздывай.

— Артём.

— Вот.

— Он не отвечает.

— А ты в детстве тоже не сразу отвечал, когда я звала мусор выносить.

— Это другое.

— Конечно другое. У вас всё другое, пока вы не старые.

Она отпила чай, поморщилась.

— Сахар забыла.

— Я принесу.

— Сиди. Не изображай теперь хорошего мальчика ускоренными темпами.

Он сел.

— Я плохой сын?

Она долго смотрела на него. Потом сказала:

— Ты мой сын. Этого достаточно, чтобы я тебя любила, и недостаточно, чтобы ты был прав.

Он закрыл глаза.

— Это жестоко.

— Это удобно. Не надо выбирать между правдой и любовью. Я экономная.

За окном кухни вдруг протянулся гудок. Первый.

Михаил вздрогнул.

Мама посмотрела в окно.

— Поезд?

— Да.

— Тебе пора?

— Скоро.

— Конечно. Только пришёл — уже пора. Весь в отца.

— Папа тоже так?

— Папа твой мог прийти из магазина за хлебом через два часа и сказать, что встретил судьбу у ларька. Судьба обычно была в кепке и звала его обсудить футбол.

Она улыбнулась. Потом улыбка погасла.

— Он тебя любил.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Ты всё время думал, что он просто молчит. А он молчал от страха. Дурацкая мужская болезнь. Передаётся по наследству, если не лечить разговором.

Михаил подумал о себе. Об Артёме. О трёх сообщениях, которые пока не отправились.

— Я пытаюсь лечить.

— Плохо?

— Пока да.

— Нормально. Первые блины вообще преступление против сковородки.

Он засмеялся. Мама тоже. И на секунду они сидели как раньше. Без больницы, без смерти, без станции. Просто мать и сын на кухне, чай, печенье, синие тапки у двери, где-то поезд, который слишком много о себе думает.

— Мам, — сказал он.

— Что?

— Я хочу запомнить твои тапки.

Она посмотрела на него так, будто он всё-таки пил.

— Запоминай. Синие. С цветами. Правый протёрся. Левый целый, но это временно.

— Синие с белыми цветами.

— Уже хорошо. Можешь ещё запомнить, что я просила купить новые, а ты сказал «на выходных».

Он поморщился.

— Купил?

— Нет.

— Конечно.

— Зато теперь будешь помнить.

Второй гудок.

Мама поднялась.

— Так. Я тебе с собой дам.

— Ничего не надо.

— Миша.

— Что?

— Я умерла или нет?

Он замолчал.

— Вот. Значит, спорить с матерью поздно.

Она достала из шкафа пакет. Положила туда печенье, мандарин, который он принёс ей, почему-то вернула обратно, маленькую банку варенья, пару яблок.

— Мам, я не могу это взять.

— Можешь. Сумку держи.

— Это же твоё.

— Моё — значит, могу дать.

— Но…

— Не начинай. У тебя на лице опять философия вместо нормального согласия.

Он взял пакет. Яблоки стукнулись о банку. Звук был такой домашний, что захотелось остаться и слушать его всю жизнь.

— Можно я останусь? — спросил он.

Мама завязала пакет.

— Можно.

Он поднял глаза.

— Правда?

— Конечно. Ляжешь на диване. Утром пойдём в магазин, купишь мне тапки. Потом зайдём в аптеку. Потом я тебя накормлю супом. Потом ты позвонишь Артёму. Потом будешь ходить по квартире с лицом мученика, потому что взрослый мужчина у матери — это всегда временный беженец. Потом поезд уйдёт. Потом я всё равно умру.

Он молчал.

— Только в этот раз ты будешь рядом, — сказала она. — И что? Думаешь, легче станет?

— Не знаю.

— Станет. На минуту. Потом появится другая вина. Ты, Миша, талантливый мальчик. Найдёшь.

— Мам.

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты умирала.

Она вздохнула. Устало. Без пафоса.

— А я не хочу платить за отопление. Но видишь, как мир устроен.

Он засмеялся и снова заплакал. Совсем идиотское сочетание, но на этой кухне оно почему-то подходило.

— Слушай меня, — сказала мама. — Мёртвым уже ничего не надо. Это живым надо, чтобы мёртвые их простили, погладили, разрешили дальше жить и желательно подписали бумагу, что претензий не имеют. Я тебе такую бумагу не дам.

— Почему?

— Потому что я не нотариус и потому что претензии имею.

Он кивнул.

— Но люблю. Это отдельно.

Третий гудок прозвучал так близко, что задрожало стекло в кухонной раме. Мама посмотрела на окно.

— Иди.

— Я не могу.

— Можешь.

— Я опять уйду.

— Да.

— От тебя.

— Да.

— Как тогда.

— Нет.

Он поднял глаза.

— Почему нет?

— Потому что тогда ты уходил, думая, что ещё успеешь. Сейчас уходишь, зная, что нет. Это разные сыновья.

Он встал. Пакет с яблоками и вареньем был в руке. Тетрадь Иры под курткой, красный поезд в кармане, билет у сердца, мамины тапки у двери. Вся его жизнь внезапно стала набором вещей, которые нельзя положить ровно.

Мама проводила его в прихожую. Смотрела, как он надевает обувь. Потом вдруг сказала:

— Шапку надень.

— У меня нет.

— Конечно. Мужчина сорок один год, а головы не жалко.

Она сняла с крючка старую вязаную шапку. Серую, с катышками. Натянула ему на голову сама. Он не сопротивлялся.

— Ужасно, — сказала она.

— Спасибо.

— Зато тепло.

Он обнял её. Уже стоя. Крепко. Она сначала ворчливо сказала: «Пакет помнёшь», потом сама обняла его в ответ.

— Мам.

— Молчи.

— Я люблю тебя.

— Знаю.

— Я правда.

— Знаю, говорю. Но говори всё равно. Живым это полезно.

Он отстранился.

— Я люблю тебя.

Она кивнула.

— Вот. Уже лучше. Не идеально, но и ты не подарок.

Он вышел на площадку. Дверь квартиры оставалась открытой. Мама стояла в проёме, в халате, с платком на плечах, в синих тапках с белыми цветами и продавленной правой пяткой. Михаил смотрел на неё так жадно, что она нахмурилась.

— Иди уже. А то опоздаешь и потом опять будешь делать