Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

— Чай?

Аля посмотрела на неё.

— Да.

Одно слово. И все поняли, что это важно.

Лёха налил чай. Не стал шутить. Поставил перед ней стакан в подстаканнике. Потом всё-таки не выдержал:

— Сахар?

— Два.

— Ого.

— Что?

— Ничего. Просто человек вернулся из места, где можно не просыпаться, и попросил два сахара. Это, по-моему, заявка.

Аля взяла стакан. Руки дрожали. Она сделала маленький глоток и поморщилась.

— Горячо.

— Осторожно, — сказал Лёха. — Это жизнь. Она иногда так.

Аля посмотрела на него с отвращением.

— Ужасная фраза.

— Согласен. Переборщил.

— Но чай нормальный.

— Вот. Держимся за факты.

В кармане Али зазвенел билет. Она достала его не сразу. Сначала поставила чай, вытерла пальцы о рукав, глубоко вдохнула. Потом развернула бумагу.

— Читать? — спросила она.

— Только если хочешь, — сказал Михаил.

Она посмотрела на него и кивнула. Прочитала вслух:

— «Тишина, в которой тебя нет, не спасает. Она просто никого не зовёт на помощь».

Никто не сказал ничего.

Даже Лёха не предложил короткую версию.

Аля сложила билет и убрала в карман. Потом взяла телефон. Чёрный экран вдруг мигнул. На секунду появилась одна полоска связи. Она быстро открыла чат с мамой. Михаил не смотрел, но увидел краем глаза, как Аля набрала одну точку.

Потом стёрла.

Написала:

Я жива. Не могу говорить. Просто знай.

Сообщение не отправилось. Связь исчезла.

Аля смотрела на серые часы рядом с сообщением. Потом положила телефон на стол.

— Пусть висит, — сказала она.

— Хорошее начало, — сказал Виктор Петрович.

— Не надо делать из этого концерт.

— Не буду.

— Играйте лучше.

— Сейчас?

— Нет. Потом. Когда я перестану ненавидеть звук.

— Договорились.

Поезд ехал дальше. За окном белая пустота снова становилась ночью, а ночь — полем, а поле — обычной тьмой, в которой хотя бы есть направление. В вагоне пахло чаем, яблоками, старым аккордеоном и мокрой толстовкой Али. Михаил сидел рядом с ней и не говорил. Это оказалось труднее, чем говорить. Но, кажется, правильнее.

Через несколько минут телефон Али тихо завибрировал.

Все посмотрели.

Сообщение отправилось.

Потом пришёл ответ.

Аля долго не открывала. Наконец нажала.

На экране было:

Жду. Просто напиши, когда сможешь.

Аля прочитала. Закрыла телефон. Положила его экраном вниз.

— Ну вот, — сказала она хрипло. — Теперь ещё и возвращаться придётся.

Лёха осторожно поднял стакан.

— За это и пьём.

— Вы всё превращаете в тост?

— Не всё. Только то, что страшно трогать руками.

Аля взяла свой чай.

— Тогда за завтра, — сказала она. — Если оно, конечно, не совсем идиотское.

— Завтра всегда немного идиотское, — сказал Михаил.

— Почему?

— Потому что приходит без гарантий.

Она посмотрела на него.

— Это уже почти нормально.

— Учусь.

Поезд качнуло. Вагон на секунду стал похож на обычный ночной плацкарт, где люди едут куда-то, пьют чай, берегут чужую еду, не умеют говорить главное и всё равно пробуют.

Иногда этого было почти достаточно.

Глава 12. Мамины тапки

После станции Али в вагоне стало тише не потому, что всем стало легче. Скорее каждый понял: чужую боль нельзя трогать грязными руками. А чистых рук в этом поезде почти ни у кого не было. Лёха-Пельмень, конечно, пару раз пытался сказать что-нибудь про чай, жизнь и сахар, но даже он чувствовал, что сейчас лучше не делать из себя спасательную службу с курицей. Аля сидела у окна, держала стакан двумя руками и смотрела не в телефон, а в тёмное стекло. На экране её телефона так и лежало сообщение матери: «Жду. Просто напиши, когда сможешь». Вроде обычные слова. Но иногда обычные слова оказываются единственным мостом, который не развалился за ночь.

— Она сейчас начнёт названивать, — сказала Аля минут через десять.

— Мама? — спросила Тамара Игоревна.

— Угу.

— Может, не начнёт.

— Начнёт. У неё тревога работает лучше будильника.

— Это не всегда плохо.

— Это всегда громко.

Тамара хотела возразить, но остановилась. После своей станции она уже не спешила защищать всех матерей мира только потому, что сама была матерью. Это было хорошее изменение. Не героическое, но полезное. У взрослых вообще редко бывают героические изменения. Обычно человек просто в какой-то момент не говорит старую фразу, и это уже почти революция.

Виктор Петрович тихо перебирал пальцами ремень аккордеона. Не играл. Просто проверял, что инструмент всё ещё рядом. Никита писал что-то в блокноте и иногда зачеркивал так энергично, будто мстил самому себе за прошлые удачные формулировки. Лёха чистил мандарин, который каким-то образом обнаружился в его пакете, хотя Михаил был почти уверен, что этот пакет давно должен был закончиться, как всякая человеческая предусмотрительность.

— Ты что, бездонный? — спросила Аля.

— Я экономный. Это разные типы магии.

— Вы везёте еду на всю книгу.

— А вы думали, почему поезд до сих пор идёт? Топливо.

Он протянул ей дольку. Она взяла. Потом протянул Михаилу. Тот покачал головой.

— Не хочу.

— Это не про хотеть, это про витамин.

— Отстань.

— Не буду. У тебя лицо как у человека, который сейчас вспомнит что-нибудь и опять испортит всем атмосферу.

Михаил хотел ответить, но в этот момент карман его куртки тихо звякнул. Не билет. Другое. Красный игрушечный поезд без колеса стукнулся о телефон. Звук был маленький, но внутри у Михаила отозвалось так, будто кто-то ложкой ударил по стакану в пустой кухне.

Он достал поезд. Поставил на столик. Аля посмотрела на игрушку, но ничего не сказала. После своей станции она стала чуть аккуратнее с чужими вещами. Или просто устала.

Михаил открыл телефон. Связи не было. Сообщения Артёму всё ещё висели серыми часами. Он почему-то открыл галерею. Снова нашёл фотографию матери у окна. Та самая: мама сидит в кресле, в платке, щурится от солнца, на коленях плед. Нижний край фотографии захватывал её ноги. Тапки. Мягкие, продавленные. Цвет всё ещё не читался. Пиксели расползались, как мокрая акварель.

— Опять тапки? — спросил Лёха.

— Опять.

— Ну и как расследование?

— Никак.

— Может, они были обычные. Знаешь, такие… никакие. У матерей часто вещи никакие, пока они живые. А потом ты готов музей открыть вокруг их старой прихватки.

Михаил посмотрел на него.

— У тебя мама жива?

— Жива. Вредная. Звонит и спрашивает, почему я не ем суп, хотя она живёт в другом городе и физически не может контролировать мой суп. Но морально, видимо, может.

— Звони ей.

Лёха поднял руки.

— О, нет. Мы ещё мою дочь не прошли, давай без расширения маршрута.

— Позвони.

— Связи нет.

— Потом.

Лёха хотел отшутиться. Не смог сразу. Это было новым видом тишины между ними: когда шутка подходит к краю и сама понимает, что сейчас лучше не прыгать.

— Потом, — сказал он. — Хорошее слово. Убийца с мягким голосом.

Михаил увеличил фотографию ещё раз. Тапки не стали чётче. Он закрыл галерею. В груди появилась пустая злость. На