Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

— Я мимо, — сказал Михаил.

— Мимо? Пятого этажа? Ночью? Миша, ты нормальный?

— Не очень.

— Это я вижу.

Она сняла цепочку и открыла дверь полностью.

— Заходи. Ботинки вытри. У меня только помыто.

Квартира встретила его теплом и запахом. Чай. Лекарства. Старая мебель. Постиранное бельё на сушилке. Луковая поджарка. Крем для рук. Газета. И ещё тот особый запах пожилой матери, который никто не замечает, пока он есть, а потом готов искать его в чужих подъездах. Михаил вошёл, снял обувь. На полу у двери стояли её тапки.

Синие.

Нет. Не просто синие. Синие с выцветшими белыми цветочками и продавленной правой пяткой. На левом тапке у носка была маленькая коричневая точка — след от горячего масла, когда она жарила сырники и ругалась, что сковородка «плюётся, как недовольная соседка». Вот они. Тапки. Стоят у двери. Живые, нелепые, важнее всех памятников.

Михаил опустился на корточки и уставился на них.

— Ты чего? — спросила мама. — Плохо?

— Тапки.

— Что тапки?

— Синие.

Она посмотрела на него так, как смотрят на взрослых сыновей, если подозревают у них либо температуру, либо дурь.

— Ну синие. И что?

— Я забыл.

— Что забыл?

— Что они синие.

Мама помолчала.

— Миша, ты пил?

— Нет.

— Жаль. Тогда объяснения хуже.

Он засмеялся. Уже не почти. По-настоящему. Смех вышел странный, мокрый. Мама нахмурилась.

— Так. Проходи на кухню. Сейчас чай дам. И давление померяем.

— Мам.

— Что «мам»? Куртку сними. Ты вспотел. Потом продует, будешь мне звонить: «Мам, что пить?» А я тебе что, справочная?

Он снял куртку. Мандарин выпал из кармана и покатился по полу.

— Это тебе, — сказал он.

Мама подняла мандарин, покрутила в руке.

— Один?

— Больше не было.

— Щедрый мужчина. Ладно, засчитывается.

Она положила мандарин на тумбочку.

— Руки мой.

— Мам, мне сорок один.

— А грязь у тебя какого возраста?

Он пошёл в ванную. Всё там было знакомо до боли. Полочка с шампунем, старая зубная щётка для чистки плитки, полотенце с ромашками, которое давно надо было выбросить, но оно «ещё ничего», коробка с лекарствами, стиральный порошок. На зеркале — маленькая трещина в углу. Он помнил её. Или вспомнил сейчас. Умылся, вытер руки, посмотрел на себя в зеркало. В зеркале был мужчина, который пришёл к живой матери слишком поздно и всё равно получил приказ помыть руки.

На кухне горел мягкий жёлтый свет. Мама уже поставила чайник, достала две чашки, тарелку с печеньем, сахарницу и пузырёк с таблетками. Кухня была маленькая, но в ней помещалось слишком много жизни. Стол с клеёнкой, табуретки, холодильник с магнитами, календарь с котятами, пакет с пакетами, баночка с ложками, радиоприёмник, который мама слушала «для фона», хотя фон часто раздражал её больше переднего плана.

— Садись, — сказала она. — Только не на эту табуретку, она шатается.

Он сел именно на эту табуретку.

— Миша.

— Что?

— Она шатается.

— Знаю.

— Тогда зачем сел?

— Хотел проверить, что ты скажешь.

Мама посмотрела на него долго. Потом фыркнула.

— Совсем дурак.

— Да.

— Не соглашайся так быстро, мне неинтересно.

Он улыбнулся. Вот она. Мама. Не святая. Не тихая тень из больницы. Не вина с фотографией. Живая женщина, которая могла одной фразой вернуть его в пятнадцать лет и одновременно заставить почувствовать себя сорокалетним идиотом.

Чайник закипел. Она налила чай. Михаил смотрел на её руки. Тонкие, с венами, с маленьким ожогом у большого пальца. Руки, которые застёгивали ему куртку, били полотенцем по столу, резали хлеб, писали записки «суп в холодильнике», держали телефон, когда он в очередной раз говорил: «Мам, я перезвоню».

— Ты чего приехал? — спросила она.

— Соскучился.

— Врёшь.

— Почему?

— Потому что когда скучают, звонят сначала. А ты появляешься, как проверка газовой службы. Вроде родственник, а сердце всё равно прыгает.

— Прости.

— За что?

Вот она. Фраза, которую он уже слышал от Лены на станции. «За что именно?» Люди почему-то не любят общие извинения, когда годами жили с конкретными ранами.

— За многое.

— Так. Начинается. Сейчас будет разговор, после которого у меня давление. Ешь печенье.

— Мам, я серьёзно.

— Я тоже. Печенье серьёзное, с кунжутом.

Он взял печенье. Не хотел, но взял. Матери умеют побеждать философию едой.

— Я не успел, — сказал он.

Она села напротив.

— Куда?

Он смотрел на неё. На живое лицо. На очки, которые сползли чуть ниже. На морщину между бровей. На губы, которые поджались: она уже почувствовала, что разговор будет неудобным, и готовилась отбиваться бытом.

— К тебе.

— Ты приехал.

— Нет. Тогда.

— Когда «тогда»?

— Когда надо было.

Она молчала. Чай в чашке парил. За стеной кто-то кашлянул. В подъезде хлопнула дверь. Где-то в квартире тихо тикали часы. Никакой музыки. Никакого света. Просто кухня, где взрослый сын пытается сказать умершей матери то, что не сказал живой.

— Миш, — сказала она осторожно. — Ты меня пугаешь.

— Ты умерла.

Мама моргнула.

— Прекрасно. А я думаю, что-то спина болит.

— Мам.

— Что «мам»? Ты мне ночью заявляешь, что я умерла. Я имею право на реплику.

Он закрыл лицо руками. И вдруг заплакал. Не красиво. Не тихо. Как-то стыдно, с сорванным дыханием. Он не плакал на похоронах. Там было много людей, тётя Лида, документы, венки, кладбищенская земля, батюшка, которого он почти не слушал, пластиковые стаканы, слова «держись», «она отмучилась», «хороший человек была». На похоронах у него была работа: стоять, кивать, платить, не упасть. А здесь работы не было. Только мама, чай и синие тапки у двери.

— Ой, господи, — сказала она. — Ну всё. Иди сюда.

Он поднялся, как ребёнок, и она обняла его. Сидя. Неловко, потому что он большой, табуретка мешает, стол мешает, годы мешают. Она пахла чаем, кремом для рук и лекарствами. Он уткнулся лицом ей в плечо. Платок был колючий.

— Ты чего, маленький? — сказала она.

Маленький. Вот самое страшное слово. Не «сынок», не «Миша», не «бедный». Маленький. Слово, которое имело право сказать только она, и только пока была жива. После смерти никто уже не может назвать тебя маленьким так, чтобы ты поверил.

— Я не приехал, — сказал он в её плечо. — Мне звонили из больницы. Я сказал, что сейчас. У меня была встреча. Я думал, успею. Я не успел.

Она гладила его по спине. Не как в кино. Резко, коротко, по-матерински, будто выбивала пыль.

— Ну вот. Встреча у него была.

— Мам…

— Молчи. Я думаю.

Он почти засмеялся сквозь слёзы.

— Ты думаешь?

— А что, мне сразу надо быть мудрой покойницей? Подожди, я человек простой.

Она отстранила его и посмотрела в лицо.

— Ты правда не приехал?

— Правда.

— А я ждала?

Он молчал.

— Понятно.

Это