Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

— Пока, мам.

— Не пока. Давай.

— Давай.

Лифт, конечно, не пришёл. Теперь уже не работал. Михаил побежал по лестнице. С пятого этажа вниз, с пакетом в руке, шапка сползала на глаза, яблоки били по банке варенья, сердце стучало так, будто хотело обогнать поезд. На втором этаже дверь приоткрылась, соседка высунула голову.

— Молодой человек, вы куда так?

— К поезду!

— Ночью?

— Да!

— Все с ума посходили, — сказала она и закрыла дверь.

На улице было холодно. Он бежал мимо скамейки, магазина, детской площадки, тропинки. Сзади ему показалось, что кто-то окликнул:

— Миша!

Он обернулся.

Мама стояла у подъезда. Как она спустилась так быстро? Невозможно. Но она стояла. В халате, шапке, которую накинула кое-как, и в тех самых синих тапках прямо на снегу.

— Мам! Ты что делаешь? Холодно!

— Ой, не начинай, — крикнула она. — Сам без шапки ходишь!

— Я в шапке!

— Потому что я дала!

Поезд уже двигался. Варвара Семёновна стояла в дверях седьмого вагона. За её спиной виднелся Лёха, размахивающий руками так, будто хотел посадить самолёт.

— Рябинин!

Михаил рванул к вагону. Пакет бил по ноге. В последний момент он почти бросился на ступеньку. Варвара Семёновна схватила его за рукав и втянула внутрь.

— Пакет! — крикнул он.

— У вас всё с пакетом, — сказала она, затаскивая его в тамбур.

Дверь закрылась.

Поезд пошёл быстрее.

Михаил прижался к окну тамбура. Мама стояла на платформе. Маленькая, в халате, в синих тапках на снегу. Она махала ему рукой и что-то кричала. Он не слышал слов. Потом вдруг услышал. Не ушами. Как-то иначе.

— Живым не опаздывай!

Платформа поплыла назад. Мама стала меньше. Потом фонарь закрыл её. Потом ничего.

Михаил стоял, держась за стену. На голове серая шапка. В руке пакет с яблоками и вареньем. В кармане красный поезд. Под курткой тетрадь. На языке вкус мандарина, которого он так и не съел.

Варвара Семёновна молча стояла рядом. Потом сказала:

— Тапки запомнили?

Он кивнул.

— Синие. С белыми цветами. Правая пятка продавлена.

— Вот и хорошо.

— Это останется?

— Если будете пользоваться.

— Как пользоваться памятью о тапках?

— Звонить живым. Покупать шапки. Говорить до третьего гудка, а не после.

Она открыла дверь в вагон.

Когда Михаил вошёл, все посмотрели на него. Никто не спросил сразу. Это было уже почти мастерство. Лёха увидел шапку и прикусил губу, явно сражаясь с собой за право пошутить. Проиграл не сразу.

— Хорошая шапка, — сказал он наконец.

— Ужасная, — сказал Михаил.

— Материнские вещи такими и должны быть. Если вещь от матери сразу красивая, значит, она ещё не успела стать важной.

Тамара Игоревна увидела пакет.

— Она дала с собой?

Михаил поставил пакет на стол. Достал яблоки, банку варенья, печенье и мандарин, который сам же ей принёс.

— Вернула мандарин, — сказал он.

— Классика, — сказал Лёха. — Материнская логистика. Ты им одно, они тебе обратно пять и ещё чувство вины сверху.

Аля смотрела на него очень тихо.

— Вы сказали?

— Что?

— Главное.

Михаил сел. Снял шапку, положил рядом с красным поездом.

— Да.

— И?

— Она сказала, что знала. Но говорить всё равно полезно.

Аля кивнула. Потом взяла телефон. Посмотрела на сообщение от матери. Напечатала что-то. Михаил не смотрел. Не имел права. Но она сама вдруг сказала:

— Я написала: «Я тоже тебя люблю. Просто мне сейчас трудно».

— Отправилось?

— Нет.

— Отправится.

— Посмотрим.

В кармане Михаила зазвенел билет. Он достал его медленно. Уже знал, что будет больно. Но теперь боль перестала казаться доказательством неправильности жизни. Иногда боль просто означала, что место живое.

На обороте появилась новая строка:

Мёртвым не нужны идеальные слова. Живым нужны любые, сказанные вовремя.

Ниже, совсем мелко:

Цвет тапок: синий. Не терять.

Лёха прочитал через плечо и отвернулся к окну.

— Ну всё, — сказал он. — Тут я без короткой версии. Тут и так нормально.

Виктор Петрович тихо взял аккордеон и сыграл несколько нот. Мелодия была незнакомая, простая, чуть дрожащая. Не грустная и не весёлая. Как кухня ночью, где ещё стоит чай, но человек уже ушёл.

Михаил взял яблоко из пакета. Разрезать было нечем, и он просто откусил. Кислое. Хрусткое. Мамино.

За окном снова тянулась ночь.

Но теперь в ней были синие тапки.

Глава 13. Звонок

Мамино варенье стояло на столике между подстаканником и красным игрушечным поездом, как доказательство того, что даже невозможные станции умеют выдавать очень конкретную ручную кладь. Банка была маленькая, с бумажной крышкой под резинкой, сверху наклейка от какого-то старого покупного джема, поверх которой мама Михаила криво написала шариковой ручкой: «смородина». Почерк был настоящий. Неровный, чуть сдавленный, с резким хвостиком у буквы «д». Михаил смотрел на эту банку и думал, что иногда человек возвращается от мёртвых не с великим откровением, а со смородиновым вареньем, ужасной серой шапкой и приказом не опаздывать к живым.

Лёха смотрел на мамино варенье Михаила и впервые за дорогу не шутил. Потом сказал, что восемь лет не звонил дочери. Полине было двадцать два или двадцать три; точный возраст он произнёс так, будто боялся ошибиться на экзамене, который сам прогулял.

— Деньги переводил, — добавил он. — Иногда смотрел её страницу. Очень современное отцовство: банк знает обо мне больше, чем дочь.

Никто не стал его утешать. В этом вагоне утешение слишком часто пыталось пролезть туда, где сначала требовалась правда.

Поезд начал замедляться.

За окном не появилось ни города, ни леса, ни белой равнины, ни маминого дома. Только темнота. Потом в темноте вспыхнул одинокий жёлтый квадрат. Как окно. Потом ещё один. Потом стало видно: поезд подходит к маленькой станции, на которой не было ничего, кроме будки старого таксофона. Такой будки, какие в реальной жизни давно исчезли или стоят, как памятники времени, когда люди помнили номера наизусть и боялись, что монеты закончатся раньше разговора.

Будка стояла под фонарём. Стекло мутное, на дверце царапины, внутри телефон с тяжёлой чёрной трубкой. Над ним табличка:

ЗВОНОК, КОТОРЫЙ ДАВНО ПОРА СДЕЛАТЬ

Динамик под потолком щёлкнул.

— Уважаемые пассажиры. Прибытие на станцию Звонок. Стоянка сорок минут. Пассажирам, заменившим присутствие переводами, просьба помнить: деньги доходят быстрее, чем отец, но хуже разговаривают.

— Вот гады, — сказал Лёха тихо.

— Точные гады, — сказала Аля.

— Не помогай.

Поезд остановился. Двери не открылись.

Вместо этого таксофон появился в вагоне.

Не эффектно. Просто в конце прохода, между титаном и дверью в тамбур, где раньше стоял мусорный бак, теперь стояла телефонная будка. Та же мутная, жёлтая, с царапинами. Она выглядела настолько нелепо среди полок, пакетов, простыней и подстаканников, что Лёха даже не сразу испугался.

— Удобно, — сказал он. — Доставка станции до места. Сервис растёт.

В будке зазвонил телефон.

Лёха вошёл в будку. Дверца скрипнула. В вагоне сразу стало теснее, хотя физически ничего не изменилось.