Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

Я был рядом с болью и назвал это работой, потому что боялся назвать это предательством.

Буквы не исчезли.

Михаил улыбнулся. Потом посмотрел на свои сообщения Артёму. Они всё ещё не отправились. Но теперь рядом с ними лежала тетрадь Иры, мамино варенье, красный поезд, шапка, книга Никиты, аккордеон Виктора, билеты с невозможными фразами и несколько телефонов с серыми часами. Вагон постепенно превращался в склад вещей, которые люди больше не могли назвать просто вещами.

За окном ночь стала гуще. Не поле, не город, не станция. Просто тьма. И где-то в этой тьме, Михаил чувствовал, уже ждал следующий кусок его собственной жизни. Не чужой. Его.

Варвара Семёновна остановилась у его места и сказала, не глядя:

— Отдохните, Рябинин.

— Почему?

— Потому что дальше у вас начнут забирать не вещи.

— А что?

Она посмотрела на него.

— Очередность воспоминаний.

И ушла.

Михаил хотел спросить, что это значит. Но не спросил. В этом поезде вопросы редко спасали. Чаще просто давали расписанию удовольствие ответить.

Он взял мамино яблоко, откусил. Кислое. Настоящее.

И вдруг не смог вспомнить, как пахла кухня Лены по утрам.

Он застыл с яблоком в руке.

Поезд шёл дальше.

Глава 15. Камера хранения

Михаил держал яблоко в руке и не мог вспомнить, как пахла кухня Лены по утрам. Не вообще кухня. Вообще он помнил: кухня была узкая, светлая, с царапиной на подоконнике, которую Артём сделал металлической машинкой, с магнитом из Суздаля на холодильнике, с треснутой крышкой сахарницы, которую Лена всё собиралась заменить и не заменяла, потому что в доме всегда были более важные поломки. Он помнил, где стоял чайник, как гудела вытяжка, как Лена завязывала волосы резинкой, когда готовила завтрак, как раздражённо говорила: «Не ставь кружку на край, она же упадёт». А запах — нет. Вот именно запаха не было. Пустота. Как будто кто-то аккуратно вынул из памяти воздух и оставил мебель.

Он откусил ещё раз. Яблоко хрустнуло слишком громко. Кислый сок ударил в язык, и на секунду всё стало проще: вот яблоко, вот зубы, вот рука, вот столик, вот поезд. Настоящее иногда спасает тем, что не спрашивает, заслужил ли ты его. Но следом снова пришла пустота: чем пахла кухня Лены? Кофе? Нет, Лена редко пила кофе утром, у неё от него болела голова. Чаем? Молоком? Горячей кашей? Порошком для посудомойки? Или тем особенным смешанным запахом семьи, который замечаешь только после того, как семья стала адресом, куда тебя больше не зовут?

— Что? — спросила Аля.

Михаил поднял глаза.

— Ничего.

— У вас лицо «ничего» как у человека, который увидел в холодильнике нечто живое.

— Я не могу вспомнить запах кухни Лены.

Вагон притих не сразу. Не драматично. Просто каждый перестал делать свою мелкую защитную работу: Лёха перестал жевать печенье, Тамара — складывать салфетку, Никита — водить карандашом по краю страницы, Виктор Петрович — гладить ремень аккордеона. После всех станций они уже знали: исчезновение мелочи в этом поезде редко бывает мелочью.

— Может, просто устали, — сказала Тамара Игоревна.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я помню запах Ириного кофе. Помню запах маминых лекарств. Помню Пашин пирог, которого не ел до этой ночи. А Лену… нет.

Аля посмотрела в окно.

— Обидно.

— Обидно — это когда тебе в магазине пробили лишний йогурт. А это…

Он не договорил. Не нашёл слова. Может, и хорошо. В этом поезде слова часто приходили слишком уверенными, а потом оказывались чужими.

Лёха подвинул к нему банку с вареньем.

— Съешь.

— Зачем?

— Не знаю. У нас пока весь протокол такой: человек теряет часть души — мы даём ему углеводы.

— Спасибо.

— Не благодари. Это не медицина, это паника с ложкой.

Михаил взял печенье, макнул в варенье. Смородина была густая, кислая, почти чёрная. Мамино варенье сразу занимало рот целиком, как мать занимала разговор: без стеснения и с уверенностью, что тебе полезно. Он ел и пытался вспомнить кухню Лены. Не получалось. В голове всплывали картинки, но без запаха они выглядели как декорация после спектакля. Стол есть, чашки есть, окно есть, а жизни уже нет.

— Может, вам надо не вспоминать запах, а что-то с Леной сделать, — сказал Никита осторожно.

Аля повернула к нему голову.

— Вы теперь специалист по неворованию боли?

— Нет. Просто… Варвара Семёновна сказала: если памятью не пользоваться, она уходит.

— Она много чего говорит.

— Но иногда попадает.

— Иногда поезд попадает в людей. Это не делает его мудрым.

Никита кивнул.

— Согласен.

Михаил достал телефон. Сообщения Артёму висели серыми часами. Он открыл чат с Леной. Последняя переписка была почти бытовая, и от этого тошнотворно настоящая.

Лена: Ты когда заберёшь коробки?

Михаил: На неделе.

Лена: Ты это уже три недели пишешь.

Михаил: Постараюсь в среду.

Лена: Не старайся. Просто забери. Мне нужно место.

Михаил: Хорошо.

«Хорошо». Великое мужское слово, которым можно не сделать почти ничего.

Он хотел написать ей. Что? «Я пытаюсь вспомнить запах нашей кухни»? Прекрасно. Женщина просит забрать коробки, а бывший муж после мистического поезда присылает ей ароматическую исповедь. Можно сразу добавить: «Не пугайся, это не алкоголь, это духовный рост». Он закрыл чат. Потом снова открыл. Пальцы сами набрали:

Я заберу коробки. И не буду делать вид, что ты должна ждать, пока я соберусь.

Он посмотрел на фразу. Не очень. Слишком правильно. Слишком после-поездное. Лена бы сразу почувствовала интонацию человека, который где-то получил эмоциональный сертификат и теперь пришёл применять.

Стер.

Написал:

Я заберу коробки в среду в 19:00. Если неудобно — скажи другое время. Прости, что тянул.

Это было хуже как литература, но лучше как жизнь.

Сообщение не отправилось. Серые часы.

— Написали? — спросила Аля.

— Да.

— Простыню?

— Нет. Время.

— Уже почти взрослый.

— Мне сорок один.

— Не показатель. У нас тут полный вагон доказательств.

Поезд вдруг дёрнулся. Не сильно, но неприятно. Лампы мигнули. Подстаканники звякнули, варенье дрогнуло, маленький красный поезд покатился по столу, и Михаил успел поймать его у края. В темноте за окном мелькнуло что-то белое. Не станция. Скорее знак. Или снег. Или память, которая решила пройти мимо без объявления.

Виктор Петрович поднял голову.

— Мы тормозим?

— Нет, — сказала Варвара Семёновна.

Она стояла в начале вагона. Михаил не видел, когда она вошла. В руках у неё была большая связка бирок, как в старых камерах хранения: картонные, с металлическими ободками, на тонких верёвочках. На каждой — номер. Некоторые уже были подписаны.

— Не тормозим, — повторила она. — Нас проверяют.

— Кто? — спросил Лёха.

— Не кто. Что.

— Обожаю такие ответы. После них хочется лечь в багажную полку и не участвовать.

Дверь между вагонами открылась.

Контролёр вошёл без звука. Высокий, сухой, в тёмной форме без знаков