Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

отличия. Фуражка сидела ровно, как мысль, от которой не спрячешься. Аккуратные усы, ровный взгляд, компостер в руке. После исчезновения Курбатова он стал казаться ещё неприятнее. Раньше в нём была угроза. Теперь — бухгалтерия угрозы.

— Билеты, — сказал он.

— Мы уже показывали, — сказал Лёха.

— Память меняется. Билет тоже.

— А если не покажем?

Контролёр посмотрел на него.

— Тогда поезд оформит всё без вашего участия.

— Ясно. Демократия рельсовая.

Варвара Семёновна прошла рядом с Контролёром, но не сказала ему ни слова. Между ними было напряжение, как между двумя сотрудниками одной организации, один из которых ещё помнит, зачем люди ездят, а другой — только инструкцию.

Контролёр начал с Тамары Игоревны. Она достала билет осторожно. На лице у неё было спокойствие человека, который уже видел Пашин дом и теперь понимал: хуже будет, но не обязательно смертельно.

Контролёр пробил билет. Щелчок.

Тамара вздрогнула.

— Что? — спросил Михаил.

Она нахмурилась.

— Я… — Она посмотрела на контейнер. — Я не помню, какого цвета была Маринина коляска.

— Это важно? — спросил Лёха и сразу понял, что спросил глупость. — Извините.

— Важно, — сказала Тамара. — Она была… красная? Синяя? Нет. Господи.

Варвара Семёновна привязала к её билету картонную бирку.

— Не потеряно. Сдано.

— Куда? — спросила Тамара.

— В камеру хранения.

— Я могу забрать?

— Если вспомните не цвет, а зачем он вам.

Тамара смотрела на бирку. На ней появилось: КОЛЯСКА. ЦВЕТ НЕ ЗАЯВЛЕН.

— Это издевательство, — сказала Аля.

Контролёр повернулся к ней.

— Это порядок.

— У вас порядок как у морга.

— Морг — одно из самых упорядоченных учреждений.

— Мечтаете там работать?

— Уже работаю с похожим материалом.

Лёха тихо сказал:

— Ого. Даже я бы так не хамил.

Контролёр проверил билет Виктора Петровича. Щелчок.

Старик закрыл глаза.

— Нина, — сказал он.

— Что Нина? — спросила Тамара.

— Я помню лицо. Помню руки. Помню кружку с уткой. Но не помню, как она смеялась, когда пыталась петь. У неё же ужасный слух был. Или хороший? Нет. Она пела… как?

Он растерянно посмотрел на аккордеон, будто тот мог воспроизвести не музыку, а чужой смех.

Варвара Семёновна привязала бирку: СМЕХ НИНЫ. ДОСТУП ПО ЗАПРОСУ.

— По какому запросу? — спросил Виктор Петрович.

— Сыграете то, что не играли ей, — сказала она.

— Сейчас?

— Не сейчас. Когда перестанете спрашивать разрешение у прошлого.

Контролёр двинулся к Але.

Она билет доставала медленно. Не из страха даже. Из злости. Как человек, который специально не хочет облегчать работу неприятной силе.

— Не надо меня пробивать, — сказала она.

— Билет подлежит контролю.

— А я подлежу?

— Все пассажиры подлежат.

— Мерзкое слово.

— Точное.

Щелчок.

Аля выругалась сквозь зубы.

— Что? — спросил Михаил.

— Не помню пароль от своего старого дневника.

— Это плохо?

— Там всё.

— Что всё?

Она посмотрела на него с такой яростью, будто он лично украл этот пароль.

— Там я писала, когда ещё могла писать себе, а не людям в чатах. Стихи, дичь, списки, кого ненавижу, кого люблю, что хочу сделать, куда уехать. Я думала, он мне не нужен. А теперь…

Она замолчала.

Варвара привязала бирку: ДНЕВНИК. ПАРОЛЬ ЗАБЫТ.

— Верните, — сказала Аля.

Контролёр не ответил.

— Я сказала, верните.

— В камере хранения ничего не возвращается криком.

— А чем?

— Доступом.

— Каким ещё доступом?

Варвара Семёновна посмотрела на неё.

— Напишете новое без пароля.

Аля отвернулась, но не стала спорить. Иногда человек слышит правильный ответ и злится именно потому, что слышит.

Лёха достал свой билет заранее.

— Давайте. Только без фокусов. У меня после Полины сегодня лимит кардиологических аттракционов.

Щелчок.

Он замер.

— Чёрт.

— Что? — спросила Тамара.

— Не помню, как она называла пельмени в детстве. Она же смешно говорила. Не «пельмени». Как-то… «пемени»? «пемни»? Нет. Господи, я же смеялся каждый раз.

На лице у него появилась настоящая паника. Не взрослая вина, а детский ужас потерять драгоценную глупость. Тамара положила ладонь ему на руку.

— Вспомните.

— А если нет?

Варвара привязала бирку: ДЕТСКОЕ СЛОВО ДЛЯ ПЕЛЬМЕНЕЙ.

Лёха прочитал и сел.

— Это уже низко.

— Поезд не высокий, — сказала Варвара. — Плацкарт.

Никита билет протянул молча. Щелчок.

Он посмотрел на свои руки.

— Я не помню, какого цвета были стены на Олиной кухне.

Аля сухо сказала:

— Вы же написали роман про её серые стены.

— Да. Но настоящие? Может, они были не серые. Может, я сделал серыми, потому что так лучше.

— Очень символично.

— Не надо.

— Надо, но не буду.

Варвара привязала бирку: СТЕНЫ ОЛИ. ЦВЕТ СПОРНЫЙ.

— Тексты любят спорные цвета, — сказал Контролёр. — Жизнь — нет.

Никита впервые посмотрел на него не со страхом, а с ненавистью.

— Вы, наверное, вообще ничего не забываете?

— Я ничего не храню.

— Удобно.

— Эффективно.

— Мёртво.

Контролёр чуть повернул голову. Как будто слово задело не человека, а механизм.

— Следующий.

Он остановился перед Михаилом.

Билет в кармане стал тяжёлым. Михаил достал его. Кремовая бумага уже была исписана строками, как кожа шрамами. Остаться — не всегда значит любить. Настоящий сын забудет голос первым. Аплодисменты не возвращают. Не прячься в чужую любовь. Мёртвым не нужны идеальные слова. Цвет тапок: синий. И другие. Каждая строка вроде помогала. Но теперь все они выглядели как инвентарная опись потерь.

Контролёр взял билет.

— Михаил Андреевич Рябинин, направление «До себя», вагон семь, место тридцать шесть, верхнее боковое.

— Вы уже читали.

— Пассажиры любят думать, что если факт однажды назван, он больше не требует проверки.

— А не требует?

— Требует чаще.

Компостер щёлкнул.

Михаил сразу понял, что ушло.

Не запах кухни Лены. Он уже ушёл раньше, как предупреждение. Теперь исчезло другое.

Он не мог вспомнить, как Лена смеялась до усталости.

Не улыбалась. Не отвечала «ну всё, хватит». Не смеялась на людях, когда надо. А именно тот ранний смех, который был у неё в первые годы, когда Артём ещё не родился, когда они снимали квартиру с плесенью под окном, когда денег не хватало, но почему-то иногда хватало сил смеяться над тем, что вместо ужина у них были макароны с кетчупом и гордая фраза «итальянский вечер». Он помнил макароны. Помнил кетчуп. Помнил свою дурацкую попытку говорить с итальянским акцентом. А её смех — нет. Было место, где он должен быть. Тёплая вмятина. Но звука не было.

— Нет, — сказал Михаил.

— Что забрали? — спросила Аля.

— Смех Лены.

Тамара закрыла рот рукой.

— Тот, настоящий, — сказал Михаил. — Я помню, что он был. Но не слышу.

Контролёр вернул билет.

Варвара Семёновна не сразу привязала бирку. Смотрела на Михаила, и в её лице на секунду появилось что-то почти человеческое, почти злое.

— Не надо, — сказала она Контролёру.

Он не повернулся.

— Очередность установлена.

— Он ещё не дошёл.

— Все говорят так о пассажирах, к которым привыкли.

— Не умничайте протоколом.

— Вы нарушаете тон служебного взаимодействия.

Лёха прошептал:

— Они как бывшие супруги из