Однажды 30 лет спустя - Лия Султан

В семь там уже никого не было, а я приехал прямо из аэропорта, потому что больше не мог ждать. Любопытство и какая-то животная злость накрыла меня с головой. Хотелось порвать всех. Почему-то даже беднягу Захарова.

— Добрый вечер, Игорь, — он встает из-за стола, протягивает мне руку и я пожимаю ее. — Садитесь.

— Заинтриговали вы меня, весь день на иголках.

— Как говорит моя жена: “Ты Захаров, сначала анонсируешь, а потом сливаешься”, — пошутил он. — Она у меня на телевидение работает, редактором, — говорит с гордостью и складывает руки на столе. — М-да, ну вернемся к нашим Преображенским. Значит, мы поговорили с Яной. И это она, бывшая одногруппница Лизы Лапиной.

Выдыхаю, кажется, весь воздух, который у меня был в легких. Чувствую пульсацию в висках, сжимаю пальцы в кулаки.

— И?

— И — вот, — он протягивает мне планшет, на экране которого застыла женщина лет пятидесяти. Полненькая, даже немного опухшая, с короткой стрижкой и красными щеками.

Пытаюсь воскресить в памяти забытый образ. Кажется, в молодости она была совсем другой. Я видел-то ее только один раз, но вроде бы она была стройна и длинноволосая. Постоянно озиралась, будто за нами кто-то следил.

— Она, кстати, дала согласие на запись. Все-таки кажется, женщина раскаивается и пытается замолить грехи. Значит, короткое предисловие: Яна Преображенская вышла замуж за гражданина Польши в 96 году и эмигрировала. Возвращалась только дважды: на похороны отца и затем матери. В 2015-м в автокатастрофе погибли муж и единственная дочь. На тот момент девочке было пятнадцать. Живет одна, ходит в церковь, никаких связей с Казахстаном не поддерживает. Когда спросили о Лизе, расплакалась, попросила с ней поговорить. Мы сказали, что передадим просьбу, но ничего не обещаем.

— Правильно, — отвечаю резко. — Ей не нужны лишние потрясения.

— Теперь можете посмотреть, — Лев указывает взглядом на планшет в моих руках.

Включаю его и нажимаю на кнопку “Плей”. Яна говорит тихо и с акцентом, приобретенным за годы жизни в Польше. Кажется тихой, серой, набожной мышкой, да простит меня Бог. Но я не могу по-другому. Ненавижу всю ее семью даже несмотря на то, что не знал их лично.

“Я не знала, что они сделают это. Клянусь. Передайте это Лизе. Я не знала, — всхлипывает Яна. — Когда все закончилось и меня выпустили из ванной, я побежала к ней. Они потом появились в комнате, а Лиза, увидев их, начала страшно кричать. Она просто кричала “А-а-а-а-а” и все. Тогда брат подошёл и ударил ее по лицу, чтобы она замолчала. Я потом увидела кровь на простынях и рвоту на полу. Толик сказал, это ее вывернуло. Брат приказал мне все прибрать и молчать. Оставил денег на такси. Потом они уехали”.

— Сука, — сжимаю кулак с такой силой, что сейчас проткну ногтями кожу. — Убью сука всех.

— Игорь Сергеич, давайте без мокрухи. Ни вам, ни нам этого не надо, — строгий голос Захарова возвращает меня в реальность.

“Когда они ушли, я помогла ей сходить в душ. Она просто сидела в ванной и плакала, а я ее помыла, одела в свое платье и вызвала такси. Доехала с ней до общаги, довела до двери, прощения попросила и убежала. Она как будто меня не слышала, такая отстраненная была, не в себе”.

— Тварь, — из меня так и прет желчь. — Как спокойно об этом говорит, ни одной эмоции на лице.

“Когда я домой вернулась, оказалось, что родители приехали. Я не успела убрать свою постель и мама увидела кровь на моих простынях. Начала орать. Тогда я рассказала, что сделали Гриша с Толиком. Как они кричали, как ругались! Я никогда такого не слышала. Когда брат вернулся домой, отец ударил его, но сказал, что им придется замять эту историю, потому что скажется на бизнесе. А он у него шел в гору. Потом приехал дядька Толика. Он в органах служил. Меня начали расспрашивать про Лизу, ее семью, есть ли родители, младшие братья-сестры, с помощью которых можно на нее надавить. Тот мужчина сказал, что если я не расскажу то, что их интересует, то пойду по статье как соучастница. Я очень испугалась и проболталась, что у нее есть жених. Она так часто про него рассказывала, что я запомнила имя, фамилию и город в котором он служил. Как сейчас помню, Игорь”.

“Он сказал, что приходил потом в общежитие и спрашивал вас”, — слышу за кадром голос самого Захарова.

“Приходил. К тому моменту Лиза забрала документы и сбежала. Никто не знал, куда. Слухи разные ходили, но потом ее все забыли. А когда ее жених пришел и показал ее письмо, я подтвердила то, что она там написала”.

“Что написала?”

“Что влюбилась в другого и уехала с ним Россию, — и только сейчас я заметил, что Яна тихо плачет. — Я не смогла ему сказать, я не знала, где Лиза, но я знала, что она ни в кого не влюблялась. Да она же обожала его, письма ему писала на четырех листах, стихи сочиняла. Она говорила, что когда он вернется, они поженятся и она хочет от него дочку и сына”.

После этих слов Яна расплакалась, прикрыла лицо ладонью и начала извиняться за то, что сдержалась.

“Давайте мы прервемся, а потом продолжим?” — предложил Лев.

“Нет, я потом не смогу, — всхлипнула Преображенская. — У меня дочь… была. Они с мужем возвращались от его родителей, которые за городом жили. И вот… погибли на месте. У меня только они были, а теперь никого”.

Наступила неловкая пауза. Лев выразил соболезнования, она вытерла глаза салфеткой и ее лицо сделалось пунцовым от переживаний и слез.

“Ваши родители живы?”

“Нет. Папа умер в 2004. Бизнес оставил Грише. У того все хорошо шло, пока он не стал играть в казино. Игрок хренов. Продул все. Все! Бизнес, машину, квартиру. Мама, как узнала, с ума сошла. В прямом смысле. У нее ничего не осталось, только немного денег на комнату в общежитии. Ничего. Все, что нажили мама с папой, мой брат спустил в казино. И смерть матери на его совести”.

“Где сейчас ваш брат?”

“Не знаю. Я с ним уже много лет не общаюсь. Вот как уехала из Алматы, так все. А до этого тоже смотреть на него не могла. Я и за мужа своего, Збигнева, вышла, потому что сбежать хотела из города, страны, от своей семьи.