Проклятие Вороньей пустоши - Марина Иванова

Чувствовала Аннушка кончины своей приближение, с самого начала чувствовала, а он… пень трухлявый, посмеивался, мол, что ты, шестерых родила, седьмого испугалась? С самого начала, ещё не будучи уверенной, запаниковала Анюта, ночами просыпаться стала, подолгу в темноту смотрела, не в силах стук сердца унять. То ли снилось что, то ли виделось – не ведомо. А только всё чаще заговаривала женщина о смерти, всё чаще застывала лицом, глядя в даль неведомую, кусала губы, на старших то покрикивала, то в порыве нежности ласкать начинала, поливая слезами русоволосые головы мальчишек и рыжие доченек.

Спрашивал он, да только отмахивалась она, отговариваясь усталостью, но не то, не то… Чувствовал он, понимал, да только не обращал на причуды жены внимания. Шестерых родила – не боялась, в войну рожала – даже не задумалась, сомненью места не дала, а тут… Ей ли маяться, когда муж – знахарь? Шло время, и чем ближе срок, тем чаще застывала Аннушка над детьми, разглядывала, будто запомнить старалась, всё наглядеться не могла, обнимала с какой-то обречённой улыбкой на лице.

Однажды в предрассветных сумерках Тихон застал жену на крыльце, она стояла босая, простоволосая, в длинной холщёвой рубахе и, протягивая руки к хмурому небу, что-то шептала. Горячо и истово, как шепчут молитвы. Он подошёл, хотел обнять, она шагнула от него навстречу туману, не позволив коснуться.

Тихон не умел видеть будущее, но поведение жены должно было насторожить его. Не насторожило. Видно так рассудила судьба.

Роды начались раньше времени, проходили тяжело, совсем не так, как раньше. Сутки мучилась, ослабла сильно, но разрешилась от бремени, выпустив в жизнь крошечную девочку. Схватила её слабыми руками, смотрела, глаз не отрывая, отдала Тихону со вздохом, попросила Валюшкой назвать, закрыла глаза, заснула тихонько.

Проснулась уже не в себе. Глаза горят, жар начался, открылось кровотечение… Всё, что в человеческих и нечеловеческих силах было сделал Тихон, стольких людей спасал, а вот жену не смог. Возился с ней трое суток, травками отпаивал, зелья варил, ни на минуту не отходил от неё, а задремал на рассвете от усталости нечеловеческой и проглядел Аннушку, не досмотрел. Очнулся от ударившего невпопад сердца, подскочил с лавки, холодея, и… не обнаружил Аннушки в кровати. Лишь входная дверь стучала и стучала о стену, да ветер гулял по выстуженной избе. Выскочил Тихон во двор, заметался бестолково, кликнул Лешего. Тот и вывел его к тому самому мостику над неширокой речушкой, где когда-то познакомился он со своей Аннушкой.

Она была там. Лежала на стылых досках, раскинув руки и устремив невидящий взгляд в серебристую взвесь, заслонившую небо.

Две недели прошло, а он всё никак поверить не мог, что её, родной Анечки больше нет на этом свете. Винил себя, плакал, когда не видят дети, выхаживал малютку-дочь. Остальные дети, потеряв мать, ходили за отцом цыплячьим выводком, не своего горя боялись, они вместе, сдюжат, не у него поддержки искали, страшились потерять и его тоже. Вот и смотрели настороженно, будто прислушиваясь к отцу, будто зная, что потерял он не просто близкого человека – души половину, и на месте её, растерзанной зияла осенняя пустота, ведь всем известно, самые тёмные ночи случаются поздней осенью, аккурат перед первым снегом…

А тут ночью сон приснился. И не сон будто, отмотанная назад лента жизни его. Единая страничка, о которой он то ли милостью древних богов, то ли под влиянием шока совсем забыл. И вдруг сон ли, видение ли – живое напоминание. Тихон будто видел со стороны ту жуткую грозу, равной которой не было на его памяти, капище, ливень, режущий тело, молнию, слышал гром, от ударов которого едва не лопались перепонки. Он в белой рубахе, облепившей тело, слова, срывающиеся с губ. Странно, но Тихон разбирал каждое слово, каждый звук, и то, что он слышал – ужасало.

Вот из темноты появляется Настасья, он не видит её, даже не подозревает её присутствия, а она шепчет побелевшими губами: «Что же ты наделал, мальчик? Что же наделал?!» и вскидывает руки навстречу молнии. Нет… это не молния выбрала жертву, это Настасья каким-то чудом отвела от него, Тихона, удар, приняв за него смерть. Боги его покарать хотели за злость, за ненависть, за то, что растревожил покой их мелочными людскими делами, так что… в смерти Настасьи виноват тоже он?

Он. Конечно он. А проклятье… О боже! Тихон застонал и проснулся.

Как в бреду бежал он, опираясь на свой костыль, по лесу, не понимая, зачем ему это, ведь ничего уже не исправить. Слова брошены, слова услышаны и приняты, принесена невольная жертва богам, остаётся ждать исполнения проклятия. Вот только знать бы тогда, что проклятье упадёт на головы собственных детей. А хоть бы и на чужих… Сейчас он никогда не допустил бы подобного всплеска эмоций, как бы ни злился, тогда… Тогда ему было всего ничего, едва-едва в возраст женитьбы вступил, молодой был, горячий. Тогда ярость рвалась через край, плескалась в душе, переполняя, требуя выхода, и он нашёл выход, сделал то, о чём не раз предупреждала Настасья. «Слова имеют мощную силу, твои слова – многократно. Скажешь что, всё сбудется, плохое ли, хорошее… Но учти, стоит раз оступиться, на тёмную сторону стать, чёрные дела легко и просто выходить станут, а вот добро… за него бороться придётся. Шибко бороться. И главное, ты запомни, Тишенька, сказанное тобой проклятье необратимую силу иметь будет. Запомни накрепко».

Необратимую… Но как же так?! Собственных детей ещё до их рождения так одарил. Нет уж, должен быть способ всё исправить, и он найдёт его, обязательно найдёт!

Он дошёл до капища, быстро поднялся на вершину горы, и силы покинули его, он упал, будто в небыль провалился, а проснулся только следующей ночью, такой же чёрной, таящей угрозу, как и предыдущая, и как жизнь Тихона, та её часть, что осталась.

И он упал на колени возле старого дуба, не потому, что того требовала вера, потому, что холодящий кровь ужас пригибал к земле, не давая распрямиться, вдохнуть полной грудью. Он поливал жертвенный камень собственной кровью и слезами, он истово молился, взывая к молчаливым богам.

Боги молчали. Висела над древним лесом огромная полная луна, на короткий миг выглянувшая из-за туч, смотрели с ветвей на жалкого человечишку старожилы-вороны, где-то вдали выли, вскидывая морды к ночному светилу, волки. Вторил им