Пламенев. Книга 6 - Сергей Витальевич Карелин

Голос ее звучал ровно, но я слышал в нем осторожную выдержку. Она явно использовала регламент, чтобы выиграть время. Не могла защитить меня открыто, но могла тянуть, не давая Юрию того, чего он хотел.

Юрий нахмурился. Дернул плечом, скрестил руки на груди.

— Ладно. Но это ничего не меняет! Он покалечил людей. Это факт. И за это он должен ответить!

Я шагнул вперед. Юрий напрягся, но не отступил.

— Я уже сказал: они напали первыми. Я защищался и, возможно, немного переборщил, но в ситуации один против восьми сложно рассчитывать силы так, чтобы избежать увечий. Если моих слов недостаточно, пусть за меня скажут мои результаты. Готов спорить: даже если ты в оставшееся время подключишь всех своих подсосов, все равно не сможешь обойти мой результат. И это наглядно покажет, что трофеи Виктора и остальных идиотов мне были совершенно без надобности, даже если бы они их имели с собой.

Юрий побагровел. Кулаки его сжались, он сделал шаг в мою сторону, но Елена подняла руку.

— Хватит.

Юрий замер. Смотрел на меня, и в его глазах была такая ненависть, что казалось, воздух между нами нагрелся. Но он сдержался.

— Что ставишь?

— Свою свободу, — пожал я плечами, внутренне содрогаясь от понимания того, чем рискую. — Если победишь, я признаюсь во всем, в чем ты меня обвиняешь, и по возвращении в Шуйск пойду под суд.

— Идет, — бросил Юрий, после чего просто развернулся и ушел, сопровождаемый своими людьми.

Виктор заковылял следом, опираясь на костыли, двое других — прихрамывая, опираясь друг на друга. Толпа расступилась, пропуская их.

Я остался стоять на плацу. Смотрел им вслед, чувствуя взгляды участников.

Елена не сказала ни слова. Только махнула рукой, отпуская строй. Участники начали расходиться, кто-то кидал на меня быстрые взгляды, кто-то отворачивался. Я стоял, ждал, пока последние не скроются в палатках.

Потом развернулся и пошел в лазарет. Вирр следом.

* * *

Последние дни экзамена провел в том же мирном режиме, но, так как рука уже нормально зажила, я не прохлаждался, а посвящал дни тренировкам.

За мной следили. Двое помощников Елены дежурили по очереди: сидели на лавке у лазарета, курили, иногда перебрасывались со мной несколькими фразами, но без навязчивости.

Я не жаловался. Просто ждал.

С пожилым лекарем мы неплохо заобщались. Звали его Никифором Игнатьичем, и был он совершенно мировым дядькой, хотя и немного нелюдимым.

Он относился ко мне с явной симпатией. Может, потому, что я не ныл, как остальные, может, потому, что видел и понимал, кто на самом деле виноват в той драке. И я пользовался этим.

— Никифор Игнатьич, — попросил, когда он закончил осматривать руку, — передадите одну записку?

Он поднял бровь, но не отказал.

— Кому?

— Илье Зуеву. Он из Шуйска, высокий, светловолосый.

Лекарь кивнул, достал из кармана огрызок карандаша. Я написал на клочке бумаги, который выпросил у него же: «Нужны свидетели. Кто видел, как Виктор и его люди выходили из лагеря. Собери показания».

Лекарь сунул записку в карман халата, вышел. На следующий день вернулся, молча протянул сложенный листок.

Почерк Ильи был торопливым, но разборчивым. «Все сделаю. Жди. Я за тебя».

Я улыбнулся, убрал записку под подушку. Лекарь смотрел, но вопросов не задавал.

Отдельную записку попросил передать Катерине. Никифор Игнатьич нахмурился, когда услышал имя.

— Это не мое дело, — сказал он, пряча листок в карман. — Но ты бы поосторожнее с этим. У Железных уши везде.

— Передадите?

Он вздохнул, кивнул. Вернулся без ответа, развел руками.

— Не застал. Сказали, ушла в лес. Так что просто оставил «до востребования».

Я кивнул.

Юрий тем временем не успокаивался. Лекарь приносил новости каждый вечер — ему рассказывал знакомый куратор. Парень приходил к Елене минимум дважды в день, требовал моей немедленной дисквалификации, приводил «свидетелей». Но Елена продолжала напирать на то, что до завершения экзаменов разбирательство приостановлено.

Я понимал ее положение и не осуждал. Фактически она находилась в примерно таком же положении, что и я. Понятно, что там возможности куда шире, но и рисковала она куда большим, ведь ее слова в данных обстоятельствах были словами всего рода Громовых.

Так что я просто ждал последнего дня экзамена, который должен все расставить на свои места.

Глава 14

Тридцать первое июля. Последний день экзамена.

Участников собрали на плацу с утра. Солнце только поднялось, из-за леса тянулись длинные тени, роса еще блестела на траве, но воздух уже обещал жару — тяжелую, плотную, от которой за пару часов промокнет спина.

Я стоял в строю, но, по сути, в одиночестве. Никому не хотелось приближаться, и даже Илья с друзьями держались поодаль.

Правда, тут скорее по моей инициативе. Они хотели подойти, когда я только пришел, и встать рядом из солидарности, но я сказал, что делать этого не стоит, так как в случае моего поражения Юрий может попытаться отправить их вслед за мной.

Рука по-прежнему в повязке, но скорее для вида. Кость уже срослась. Раны от клыков, когтей и мечей тоже затянулись, оставив свежие розовые шрамы.

Вокруг — чуть меньше двух сотен участников. Те, кто вернулся из леса и кого не пришлось увозить в Шуйск из-за слишком сложных для лагерного лекаря травм.

Я, впрочем, не оглядывался — смотрел прямо перед собой, на возвышение, где стояла Елена Громова. Рядом с ней Борис, а также секретарь со свитком в руках, чуть поодаль — кураторы.

Елена уже объявила, что сначала будут оглашены итоговые баллы, затем принято решение по дисциплинарному делу. Голос ее звучал ровно, без лишних эмоций, но я заметил, как она бросила быстрый взгляд в мою сторону, прежде чем кивнуть секретарю.

Секретарь развернул свиток и начал зачитывать с конца.

Имена и цифры тянулись один за другим. Около тридцати человек провалились. Либо не набрали вообще ничего, что, скорее всего, означало, что они так ни разу и не вышли из лагеря, либо набрали жалкие крохи, безуспешно охотясь на самую задрипанную шушеру.

Большинство набрало жалкие сотни. Кто-то — пару тысяч. Я слушал, не проявляя нетерпения. Когда дошли до третьего места, секретарь сделал паузу, обвел взглядом строй.

— Катерина Громова — восемь тысяч девятьсот одиннадцать баллов.

Она стояла в первом ряду со спокойным лицом, без тени радости или разочарования. Я видел ее краем глаза, но не думал смотреть на нее напрямую.