Пламенев. Книга 6 - Сергей Витальевич Карелин

Куратор смотрел на меня долго, не отрываясь. В его глазах смешались уважение и недоверие — будто он не мог поверить, что один человек способен добыть столько за две недели.

— Мне нужно поговорить с Еленой Громовой, — сказал я. — Проведите меня к ней, пожалуйста.

Он кивнул, поднялся. Вышел из палатки, вернулся через минуту, молча указал направление.

Палатка Елены стояла в глубине лагеря, отдельно от остальных. Внутри — стол, карты на стенах, пара складных стульев. Она сидела за столом, когда я вошел, подняла голову, жестом предложила сесть.

Я рассказал все. Про Виктора, который пытался присвоить мои трофеи в первый раз. Про Юрия, который угрожал у склада. Про сегодняшнее — восемь человек напали в лесу, требовали отдать добытое.

— Я их избил, — продолжил рассказывать, — сломал ноги. Но не убил. Они в нескольких часах пути отсюда, на юго-восток.

Елена слушала не перебивая. Лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как сжимаются ее пальцы на подлокотнике кресла, как на скулах ходят желваки.

Когда закончил, она молчала долго. Потом поднялась, вышла из палатки, позвала помощников. Вернулась, села на место.

— До завершения разбирательства ты будешь находиться под надзором как подозреваемый, — сказала Елена. Голос звучал ровно, но в нем слышалась усталость. — Не пытайся сбежать, не вступай в контакты с другими участниками.

Я кивнул. Внутри шевельнулось облегчение: она не стала сразу решать в пользу Юрия, не списала меня со счетов. Значит, есть шанс, что разберутся по-честному.

Помощники вошли в палатку. Один из них, высокий, с жестким лицом, взял меня под локоть.

— Идем.

Меня отвели в лазарет.

Здесь было чисто. Белые простыни на койках, застеленные аккуратно, без складок. Пахло травами — мятой, зверобоем, чем-то горьким — и спиртом, которым лекарь протирал инструменты.

Сам лекарь оказался пожилым, с быстрыми, умелыми руками. Он обработал раны от мечей и от клыков волка, наложил швы, потом взялся за руку.

— Сломана, но уже начала срастаться, — сказал он, ощупывая предплечье. Пальцы его двигались уверенно, без лишней осторожности. — И срастается невероятно быстро. Давно такого не видел.

Вопросов, впрочем, не задал. Только наложил гипс, дал настойку — темную, густую, пахнущую корой и медом.

— Пей. Боль утихнет.

Я выпил. Горечь обожгла горло, но боль в руке действительно стала глуше, отступила на задний план.

— Умыться где? — спросил, ставя пустую кружку на тумбочку.

— За палаткой. Бочка с водой, ковш. Белье чистое в ящике у стены. Переоденься в любом случае из этого кровавого тряпья. Если нужна будет помощь — кричи.

Закончив умываться и переодевшись, я сел на лавочке у лазарета, смотря и слушая, как лагерь постепенно затихает, отходя ко сну.

Вирра привели где-то через полчаса. Видимо, долго решали вопрос, оставить ли мне моего Зверя или нет, но в конце концов все-таки решили, что сбежать он мне не поможет, а доверить присмотр за ним кому-то другому будет слишком хлопотно.

— Кормить его чем? — спросил военный в возрасте, приведший волка.

— Сырым мясом. Любым, он не привередлив, — ответил я, гладя Вирра по голове.

Военный кивнул, ушел. Вернулся через десять минут со здоровенной миской, полной обрезков. Вирр съел все, не поднимая головы.

Уже ночью в лагерь доставили покалеченных. Я, давно вернувшийся в лазарет, услышал их задолго до того, как их принесли. Крики, ругань, чьи-то злые, срывающиеся голоса. Потом через двери затащили носилки, и Виктора с остальными начали укладывать на койки.

— Он напал без причины…

— Мы просто шли мимо…

— Трофеи наши забрал, все, что мы за неделю набили…

— Сломал ноги, сволочь…

— Мерзавец, его же дисквалифицируют?..

Кто-то требовал позвать Елену. Кто-то клялся, что добьется справедливости.

Я лежал на своей койке в углу, смотрел в потолок и молчал. Забавно было, когда кто-то из них понял, что я нахожусь в этом же помещении. Вопли «праведного гнева» тут же стихли, и даже проклятья в мой адрес с этого момента доносились очень изредка и почти шепотом.

Два дня я провел под «домашним арестом». Не выходил за пределы лазарета без надзора, но пользовался всем, что можно купить за баллы. С моим счетом даже самые дорогие услуги стоили копейки.

На второй день «купил» горячий душ. Вымылся, на этот раз основательно, тратя воду без меры, еще раз сменил белье. Потом организовал себе высококлассную, приготовленную поварами Громовых еду. Мясо, свежие овощи и хлеб, травяной чай. Все приносили прямо в лазарет, ставили на тумбочку передо мной, не задавая вопросов.

Лекарь осматривал меня дважды в день. Щупал руку, проверял швы, кивал.

— Кость срастается отлично. Хорошо идет.

Он снял гипс на второй день, заменил тугой повязкой. Сказал, что руку пока не нагружать, но двигать можно.

Вирра я навещал в загоне за лазаретом. Ему выделили место под навесом, огороженное высокими кольями. Кормили его вроде бы неплохо, но я все равно приносил мясо с кухни — заказывал отдельно.

В общем, несмотря на то, что технически я был подозреваемым, обращались со мной более чем сносно. Фактически я жил куда лучше, чем мои «жертвы», даже если не брать в расчет то, что им из-за сломанных ног было едва ли возможно куда-то ходить.

Но на третий день такая «лафа» кончилась. В лагере стало шумно.

Я услышал голоса у ворот еще до полудня. Много голосов. Вышел на порог лазарета — большая группа входила в лагерь. Впереди Юрий. За ним человек десять, может, больше. Шли прямо ко мне — быстро, не оглядываясь.

Параллельно из своей палатки вышла и направилась туда же Елена. Лицо угрюмое, брови сдвинуты, губы сжаты. За ней — двое ее помощников, кураторов экзамена.

Я вернулся на койку, лег, прикрыл глаза.

Шаги приблизились к лазарету.

Юрий влетел внутрь первым, за ним — трое из тех, с кем он вернулся. Видимо, самые преданные жополизы. Он окинул взглядом палату, нашел меня, шагнул к койке.

— Ты! — голос его звенел, перекрывая притихшие голоса покалеченных. — Злоупотребляешь силой, калечишь товарищей по экзамену, присваиваешь чужие трофеи! Тебя нужно дисквалифицировать! Отдать под суд!

Он говорил громко, с напором. Лицо выражало праведный гнев, но глаза оставались холодными, без следа искренности. Я видел — он не верил ни в одно свое слово. Просто делал то, что должен был.

Я лежал на койке, смотрел в потолок и