Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Я принял это за насмешку, – ответил Эбенезер. – Она и правда исчезла?

– Да, – подтвердил Дик, – шлюшка скрылась с глаз, и ни Макэвой, никто другой понятия не имеют, где она. В последний раз её видели на следующий день после пари. Она была в страшной досаде…

– Честное слово, – вставил Бен, – с этой бабой никто не разговаривал!

– Мы решили, что она дуется, – продолжил Дик, – поскольку ты… так сказать…

В последней попытке излить презрение Бен заявил:

– Она пренебрегла четырьмя гинеями от хорошего человека, а взамен не получила ни гроша, кроме проповеди от…

– От Эбенезера Кука, друзья мои, – докончил Эбенезер, не будучи больше в силах утаивать новости, – которого в этот самый день лорд Балтимор поименовал Поэтом и Лауреатом всей Провинции Мэриленд! Так вы говорите, с тех пор девицу не видели?

Но никто не услышал вопроса: все переводили взгляды друг с друга на Эбенезера.

– Чёрт побери!

– Боже мой!

– Это правда? Ты – Лауреат Мэриленда?

– Да, – сказал Эбенезер, который в действительности сообщил лишь то, что был поименован Лауреатом, но прояснять среди прочего это недоразумение казалось запоздалым делом. – Через несколько дней я отплываю в Америку управлять поместьем, где родился, и исполнять для колонии обязанности Лауреата по поручению лорда Балтимора.

– Неужто и предписание есть? – подивился Том Трент.

Эбенезер не растерялся.

– Предписание Лауреата – в процессе создания, – пояснил он, – но мне уже поручено сочинить поэму. – Эбенезер притворился, будто рыскает по карманам, потом извлёк документ и для пущего эффекта пустил его вкруг стола.

– Господи помилуй, да это правда! – благоговейно сказал Том.

– Лауреат Мэриленда! Я потрясён! – произнёс Дик.

– Признаться, я никогда не думал, что такое возможно, – сказал Бен. – Но ничего не попишешь! Вот вам кубок, господин Лауреат! Эй, кабатчик, по пинте всем! Давай, Том! Эй, Дик! Пьём за здравие! Надеюсь, мне можно так говорить, – продолжил он, приобнимая Эбенезера за плечи, – ибо многие вечера Эбен добродушно воспринимал мои выпады, которые обозлили бы душонку помельче. Для меня честь поднять тост за твоё здоровье, дружище, как и заплатить по счёту! Даруй мне её, и это станет подтверждением благородства, соразмерного твоему таланту!

– Твоя похвала льстит мне тем больше, что я знаю – отлично знаю! – ты не льстец, – сказал Эбенезер. – Тостую ответно, и долгих лет жизни тебе!

К этому времени подавальщик доставил пинты, и все четверо подняли их.

– Эй там, забулдыги и рифмоплёты! – прокричал Бен на всю таверну, запрыгнув на стол. – Оставьте вашу болтовню и выпейте за здравие, как никогда не пили под этими балками!

– Не надо, Бен! – воспротивился Эбенезер, дёргая его за полу.

– Внимание! – крикнуло несколько завсегдатаев, поскольку Бен был у них заводилой.

– Уберите того костлявого пижона и поднимите стаканы! – прокричал кто-то.

– Лезь сюда, – приказал Бен, и Эбенезера, хотел он того или нет, вознесли на стол.

– За долгую жизнь, доброе здоровье и неувядающий талант Эбенезера Кука, – провозгласил Бен, и все в помещении подняли стаканы, – ибо он, пока мы, мелкие мальчишки, тратили свои силы на бахвальство, сидел в стороне и занимался своими делами, и не был вороном, зная себя орлом; не заботился о том, что думают о нём птицы на птичьем дворе; и вот, пока все мы, петухи, обречены рыться в навозных кучах, он расправил крылья и воспарил неведомо к какому недосягаемому гнезду! Я представляю вам, ребята, Эбенезера Кука, дразнимого и униженного каждым, а мною пуще всех, который нынче произведён в Поэты и Лауреаты Провинции Мэриленд!

Помещение облетел гул, сопроводившийся бумом учтивых поздравлений, и это ударило Эбенезеру в голову, как вино, будучи первым подобным опытом в его жизни.

– Благодарю вас, – молвил он глухо. – Мне больше нечего сказать!

– Ура! Ура!

– Стихотворение, сэр! – призвал кто-то.

– Да, стихотворение!

Эбенезер взял себя в руки и жестом остановил балаган.

– Нет, – изрёк он, – муза не менестрель, поющий в тавернах за кубок; к тому же у меня при себе нет ни строчки. Это место для тостов, не для поэзии, и мне доставит великое удовольствие, если вы присоединитесь к моему тосту за моего великодушного покровителя Балтимора…

Вознеслось несколько стаканов, но не много, так как в Лондоне были сильны антипапистские настроения.

– За Мэрилендскую Музу… – добавил Эбенезер, оценив слабость реакции, и получил ещё несколько рук.

– За Поэзию, изящнейшее из искусств… – вверх взлетело ещё немало стаканов. – …А также за каждого поэта и доброго товарища в этой таверне, которой нет равных в полушарии по числу развесёлых и одарённых завсегдатаев!

– Ура! – отсалютовала толпа, и все выпили.

Была почти полночь, когда Эбенезер наконец вернулся в свои покои. Он впустую позвал Бертрана и начал неуклюже раздеваться, всё ещё ошеломлённый успехом. Но то ли из-за стоявшей в комнате тишины по сравнению с шумом и гамом «Локетс», то ли по убогому виду постели, так и не застеленной с момента его ухода утром – простыни сбиты и пропитаны четырёхдневными отчаянием – а может быть, по неким более тонким причинам, весёлость покинула его вместе с одеждой; когда спустя какое-то время он освободился от обуви, исподнего, рубашки, парика, то остался стоять посреди комнаты в чём мать родила, с голым черепом, мутной головой, потухшим взором, в неуверенной позе. Большой успех первого решительного действия по-прежнему возбуждал его, но это волнение перестало быть исключительно приятным. С желудком было неладно. Всё, что поведал ему об истории Мэриленда Чарльз, вспоминалось, словно дурной сон, и Эбенезер, погасив лампу, поспешил к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Несмотря на поздний час, внизу во тьме ерепенился Лондон; время от времени доносились то возглас пьяницы, то проклятие извозчика, то смех прохожего, то лошадиное ржание. Сырой весенний бриз колыхал Темзу и выдыхал на Эбенезера: там, на реке, поднимали и вывешивали на кат якоря, расправляли и крепили паруса, устанавливали координаты, замеряли глубину, и тёмные корабли устремлялись по течению на выход из чёрного Канала, а потом дальше – в бескрайний океан, взмывая и падая под луной. В глубинах колыхались и скользили огромные беспокойные существа, светло-серые морские птицы описывали круги и пронзительно кричали на ночном ветру или бездумно планировали против его порывов. Возможно ли предположить, что где-то далеко под звёздами действительно находится Мэриленд, о длинные песчаные берега которого пенится чёрное море? Что в этот самый момент, быть может, какой-нибудь обнажённый индеец крадётся в поросших тростником дюнах или выслеживает свою жертву под шёпот лесных крон?

Эбенезер вздрогнул, отвернулся от окна и хорошенько задёрнул занавеси. С желудком творилась совершенная беда. Он