Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

Анненкова, относящееся к Герцену, но вместе с тем рисующее и самого, тогда юного, автора в положении Басистова: «Признаться сказать, меня о_ш_е_л_о_м_и_л и о_з_а_д_а_ч_и_л, на первых порах знакомства (с Герценом), этот необычайно подвижный ум, переходивший с неистощимым остроумием, блеском и непонятной быстротой от предмета к предмету, умевший схватить и в складе чужой речи, и в простом случае из текущей жизни, и в любой отвлеченной идее ту яркую черту, которая дает им физиономию и живое выражение. Способность к поминутным, неожиданным сближениям разнородных предметов… была развита у Герцена в необычайной степени, — так развита, что под конец даже утомляла слушателя. Неугасающий фейерверк его речи, неистощимость фантазии и изобретения, какая-то безоглядная расточительность ума приводили постоянно в изумление его собеседников» (Воспоминания и критические очерки, III, 78) 5.

«Люди 40-х годов» много учились, читали, много мыслили и много разговаривали, разговаривали гораздо больше своих предшественников и своих преемников. Их интимная жизнь протекала в частых дружеских беседах, в которых они отводили душу, и в нескончаемых спорах, в которых выяснялись их мысли, их разногласия, определялись их отношения к действительности. «Слово» было их «дело». Взамен того в практической деятельности — даже в узких пределах возможного и доступного тогда — они обнаруживали невыдержанность, неумелость, отсутствие деловитости и инициативы. В этом смысле по их адресу высказывались в 50-х и 60-х годах суровые упреки, в которых было много справедливого. Но эти упреки приходится теперь смягчить — не только ссылкою на «независящие обстоятельства» и общие условия времени, но также и на психологию самих деятелей. Принимая во внимание ее важнейшие черты, мы скажем так: главнейшая очередная задача времени — улучшение быта крепостных и подготовка их эмансипации — занимала в их сознании, в их мыслях и спорах, а равно и в их деятельности далеко не подобающее место. Правда, те из них, которые владели крепостными, старались улучшить их быт, переводили с барщины на оброк, относились к ним гуманно. Но ведь это только тот минимум, который был нравственно обязателен для всякого порядочного, доброго помещика, и старый реакционер Шишков в этом отношении не только не уступал им, но и превосходил некоторых из них[65]. Один только Огарев решился отпустить своих крестьян на волю, взяв с них ничтожные (сравнительно с колоссальным состоянием) выкуп (500 000 руб. за знаменитый Белоомут — целое феодальное владение в Пензенской губернии) и «устроив» их быт. Но по непрактичности «устроил» дело так, что его крестьяне попали из огня в полымя — в кабалу кулакам, «почему (рассказывает Анненков) побочный брат Огарева, рожденный от крестьянки, никогда не мог помириться со своим вельможным родственником и, несмотря на все благодеяния последнего, ненавидел его. «Зачем барчонок этот, — размышлял он, — не взял с богачей два, три, пять миллионов за свободу, которой они только и добивались, и не предоставил потом даром всему люду земли и угодья, освобожденные от пьявок и эксплоататоров?» (П. В. Анненков и его друзья. С.-Петербург, 1892, с. 114.— Все это любопытное дело изложено Анненковым в статье «Записка о Н. П. Огареве», откуда взята нами приведенная цитата.) Можно ли осуждать Огарева? Разумеется, нет. Но можно указывать на такие факты, как на доказательство неприспособленности лучших людей 40-х годов к важнейшему общественному делу, стоявшему тогда на очереди.

Оставляя в стороне эту чисто практическую деятельность, мы повторим здесь то, на что указывалось неоднократно: вырабатывать миросозерцание, упражняться в диалектике, очищать свои и чужие головы от устарелых и диких понятий, распространять гуманные идеи и т. д. — это было тогда несомненное «дело», и люди 40-х годов отлично делали его устно, письменно и в пределах цензуры — печатно. И Рудин в этом отношении является типичным представителем эпохи, которую можно назвать эпохою первоначальной выработки передовых идей, гуманных стремлений и, так сказать, психологических предпосылок нравственного и общественного сознания у нас. Для такого дела «музыка красноречия» была неоцененным подспорьем.

Главный недостаток Рудина — это то, что он сам слишком увлекается «музыкою своего красноречия» и неосторожно переступает ту границу, которая отделяет слово как орудие пропаганды, как силу просветительную, от слова как легкого и приятного способа — отделаться от дела разговором о нем, о его необходимости. И это было далеко не чуждо «людям 40-х годов» (не всем, конечно). Излишество и праздность речи — вот. «порок», которым страдали в разной мере говоруны, блестящие собеседники и спорщики того времени. Тургенев метко и зло оттенил в Рудине эту черту, например, в главе V, где Наталья говорит ему: «…Вы должны трудиться, стараться быть полезным. Кому же, как не вам…» В ответ на это Рудин только «безнадежно махнул рукой», но потом, воспрянув духом и «встряхнув своей львиной гривой», произнес горячую тираду о том, что он «не должен скрывать свой талант», «не должен растрачивать свои силы на одну болтовню, пустую, бесполезную болтовню, на одни слова…». — «И слова его полились рекою. Он говорил прекрасно, горячо, убедительно о позоре малодушия и лени, о необходимости делать дело. Он осыпал самого себя упреками…» — и т. д.[66]

Как типичный представитель людей эпохи, Рудин обладает всеми качествами, необходимыми для роли «просветителя», кроме одного: работоспособности. У него нет выдержки в труде, упорства в достижении цели, в любви к самому делу «просвещения» в его трудной, будничной стороне. Он любит только говорить о нем, — и пока он говорит, это дело само собою делается. Но беда в том, что он говорит так удачно и успешно только тогда, когда в ударе, когда его посещает «вдохновение». А между тем всякое культурное дело, в том числе и «просветительное», имеет свою черную работу, свои будни и не может преуспевать, если будет делаться только по праздникам «вдохновения».

Вот именно этою-то невыдержкою в будничной работе и отличались люди 40-х годов, кроме немногих, преимущественно лиц не-дворянского, не-помещичьего происхождения, как Белинский, из дворян — Грановский, Герцен и некоторые другие. Герцен много работал но все-таки он был «барин», — «барство» сказывалось в его отношениях к вещам и людям, в самой «манере» мыслить и понимать, и не только в 40-е годы, в России, но и позже — за границей[67].

4

Итак, Рудин — «философ» и «оратор». И в качестве такового он проводник европейского просвещения, гуманных идей, — всего, что тогда подводилось под формулу: «истина», «добро» и «красота».

В такие эпохи, как наши 40-е годы, подобные расплывчатые, туманные формулы и вообще «красивые» и «глубокомысленные» слова получают особое — воспитательное — значение. Отсюда — огромная важность и благотворное влияние в такие эпохи идеалистических философских