Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

Пылал полуночной лампадой

Перед святынею добра…

Так выразился о нем один полусумасшедший и милейший поэт нашего кружка». — Затем, на характерный для женщины 40-х годов вопрос Александры Павловны: «А как он говорил?» — Лежнев отвечал: «Он говорил хорошо, когда был в духе, но не удивительно. Рудин и тогда был в двадцать раз красноречивее его». Мы узнаем тут же, что Рудин казался даровитее Покорского, «а на самом деле был бедняк в сравнении с ним». «Покорский, — продолжает Лежнев, — вдыхал в нас всех огонь и силу; но он иногда чувствовал себя вялым и молчал. Человек он был нервический, нездоровый; зато, когда он расправлял свои крылья, — боже! куда не залетал он! в самую глубь и лазурь неба!» — Вступив в кружок Покорского, Лежнев «совсем переродился»: «смирился, расспрашивал, учился, радовался, благоговел, — одним словом, точно в храм какой вступил…» Описав кружковые беседы, споры и восторги, он заканчивает свои воспоминания так: «Эх! славное было время тогда, и не хочу я верить, чтобы оно пропало даром! Да оно и не пропало, — не пропало даже для тех, которых жизнь опошлила потом… Сколько раз мне случалось встретить таких людей, прежних товарищей! Кажется, совсем зверем стал человек, а стоит только произнести при нем имя Покорского — и все остатки благородства в нем зашевелятся, точно ты в грязной и темной комнате раскупорил забытую склянку с духами…»

Покорский противопоставляется Рудину как высшего порядка умственная и нравственная организация, как натура, свободная от той мелочности, самолюбия, тех слабостей, каких не чужд Рудин. Последний — блестящий пропагандист чужих идей, которые он усвоил; Покорский — самобытный мыслитель и морально-творческая личность. Такие люди везде редки и всегда являются величайшею общественною ценностью. У нас они вдвойне драгоценны. Что их отличает по преимуществу, это — особливая тонкость нравственного уклада, дающая и способность, и право негодования. В той- или иной мере способность негодовать имели и имеют многие, но не всякий обладает полнотою нравственных прав на негодование и даром широкой постановки задач, внушаемых этим нравственным чувством. В 40-х годах таким правом и даром обладали Герцен, Грановский и некоторые другие, но всех их, бесспорно, превосходил в этом отношении Белинский. Его прямыми преемниками в этом отношении, как и в других, были в 50-х и 60-х годах Чернышевский и Добролюбов, а в 70–90-х — Н. К. Михайловский. Сохранение и передача последующим поколениям этих нравственных прав негодования и неразрывно связанных с ними задач общечеловеческого развития, все углубляемых и расширяемых при свете научно-философского знания, — такова историческая миссия этих людей, таково их умственное и моральное наследие, образующее в нашей духовной культуре самую яркую и благую силу, движущую и творящую…

Наша беда и отсталость — помимо всего прочего — выражается в том, что русский человек, даже при лучших задатках, слишком опошливается, примиряется с действительностью, становится с годами рецидивистом, теряя благоприобретенные в юности идеалы мысли, чести и совести. Тина вялой жизни засасывает нас, мы утрачиваем «добра и зла различье», братаемся с представителями мрака, обскурантизма и нравственного сна, забываем о призвании мыслящего человека — помнить, хранить и разрабатывать усвоенные понятия о человеческом достоинстве, о том, что поверх и вопреки мерзости запустения, нас окружающей и завещанной затхлым прошлым, есть светлый мир общечеловеческих идеалов, чистый и прекрасный, и вовсе не заоблачный, а земной, созидающийся повсюду в лучших умах и уже являющийся силою творческою в тех общественных движениях и организациях, которые образуют прямой переход к лучшему будущему.

Одна из причин нашей неустойчивости, нашего рецидивизма — слабость, шаткость нашей психической организации. Мы душевно расплывчаты, слабы мыслью, нравственным сознанием, волею. У нас мало душевной уравновешенности и крепости. Но, к великому нашему счастью, из нашей среды — оказывается — могут выходить Герцены, Белинские, Добролюбовы, Чернышевские, Михайловские, вообще «Покорские». Без них «Рудины», — все равно, 40-х ли годов или последующих, — были бы только болтунами, бесцельно, хотя и красноречиво, вопиющими в пустыне нашего безлюдья, а Лежневы совсем бы опошлились, отяжелели и заснули.

Когда Лежнев окончил свой рассказ о кружке Покорского, он умолк, и «его бесцветное лицо раскраснелось».

Что такое Лежнев? Это — умный, образованный, с несомненным здравым смыслом русский средний человек, с ленцой и вялостью, с «добра желанием» (его крестьяне — на оброке), с пониманием того, что такое Рудин, что такое Покорский. Фигура — характерная не для одних 40-х годов. Мы все — более или менее Лежневы, как более или менее — Обломовы. Как у Лежнева, наши лица бесцветны, но способны раскраснеться при иных хороших воспоминаниях. Наше большое достоинство в том, что, обладая некоторым чутьем и пониманием, мы, подобно тургеневскому Лежневу, «страстно любим» Покорских «и ощущаем некоторый страх перед ними» (гл. VI). И, подобно ему же, мы «стоим ближе» к Рудину.

Рудин нам — свой брат, и мы можем смотреть ему прямо в глаза, можем критиковать, порицать его или, наоборот, одобрять, поощрять. Лежневы имеют даже некоторое основание считать себя выше или лучше Рудиных. Это обуславливается различными чертами душевной организации Рудина, но, кажется, скорее всего тем, что Рудин — неудачник и человек слабый, незаконченный.

6

Как неудачник, он явился как раз вовремя и кстати после Онегина и Печорина.

В нем есть кое-что и «онегинское», и «печоринское». Пушкинского героя он напоминает своею «холодностью», которую отметил в нем Лежнев. Болезненным самолюбием, претензией играть роль, покорять умы и сердца, в особенности — женские, он сближается с Печориным. Перед нами как бы преемство родовых черт общественно-психологического типа.

Свою незадачливость, свою душевную слабость он сам хорошо сознает и откровенно говорит об этом в письме к Наталье: «Мне природа дала много — я это знаю, но я умру, не оставив за собою никакого благотворного следа. Все мое богатство пропадет даром, я не увижу плодов от семян своих. Мне недостает… я сам не могу сказать, что именно недостает мне…» Но тут же говорит, что ему недостает способности «отдаться»: «Я отдаюсь весь, с жадностью, вполне — и не могу отдаться». Эта черта, как мы знаем, в высокой степени характерна и для Онегина, и для Печорина.

Без способности «отдаться», — продолжает Рудин, — «нельзя двигать сердцами людей, как и овладеть женским сердцем; а господство над одними умами и непрочно, и бесполезно». Эти слова переносят нас в то доброе старое время, когда в самом деле думали, что «господство над