Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

умами и непрочно, и бесполезно», то есть не понимали или недостаточно ценили силу мысли, могущество идей и романтически уповали на чувство, на «сердце», — когда пленить женское сердце при помощи Шиллера или Гофмана считалось чуть ли не общественным делом, гражданским подвигом. Романтизм настроений, чувствительность и мечтательность, то есть душевное расслабление, были очень распространены в 40-х годах, причудливо смешиваясь и сталкиваясь с реализмом мысли и с оздоровлением психики, начавшимися и сделавшими значительные успехи в те же годы.

В том же письме Рудин жалуется, что не может «победить свою лень». «Я остаюсь, — говорит он, — все тем же неоконченным существом, каким был до сих пор… Первое препятствие — и я весь рассыпался…» (гл. XI).

Кроме, так сказать, «нормальной» «обломовщины», вообще свойственной русскому человеку, я вижу здесь некоторую особую ненормальность волевого уклада, которая, вместе с вышеуказанной «холодностью» Рудина, и является главной причиной его участи как неудачника.

Подобно своим предшественникам, Онегину и Печорину, Рудин — вечный странник. Но он выгодно отличается от них тем, что он — горемыка, между тем как они — баловни. Барское баловство и пресыщенность жизнью и впечатлениями идет, уменьшаясь: в Печорине уже немного меньше этого «добра», чем в Онегине, в Рудине уже совсем мало. Параллельно этому идет, увеличиваясь, душевная содержательность: Рудин, при всех своих недостатках, несомненно, богаче душевным содержанием не только Онегина, но и Печорина. Как-никак он живет умственною жизнью века, он стоит на уровне современного движения умов в Европе, он увлекается идеями философскими, поэтическими, общественными, как не умели увлекаться Онегины и Печорины. У него гораздо больше, чем у них, умственной восприимчивости.

И в связи с этим не совсем верно то, что он говорит о бесплодности своего существования. Кое-что он сделал, некоторый след оставил после себя, чему наглядным доказательством служит признание его заслуги со стороны такого строгого «критика», как Лежнев. Вспомним также восторженные слова Басистова: «А что касается до влияния Рудина, клянусь вам, — этот человек не только мог потрясти тебя, он с места тебя сдвигал, он не давал тебе останавливаться, он до основания переворачивал, зажигал тебя!» (гл. XII). Это — несомненная заслуга: если не «переворачивать до основания», не «зажигать», например, таких, как Лежнев, они заснут, отяжелеют, превратятся в настоящих Обломовых, в азиатов, только одетых по-европейски. И Лежневы сами сознают это, и с благодарностью вспоминают они своих Рудиных: «В нем есть энтузиазм; а это, поверьте мне, флегматическому человеку, самое драгоценное качество в наше время. Мы все стали невыносимо рассудительны, равнодушны и вялы; мы заснули, и спасибо тому, кто хоть на миг нас расшевелит и согреет!» Такой заслуги не числится ни за Онегиными, ни за Печориными.

Перейдем, следя за Рудиным, — как освещается он Лежневым и Басистовым (а это — самое правильное освещение), — к заключительной сцене, к «Эпилогу». Здесь, так сказать, раскрываются карты, подводится итог всей «деятельности» Рудина, и здесь мы найдем поистине «вещие слова», которыми с необычайною поэтическою прозорливостью раскрывается весь трагизм положения Рудина, потрясающая драма горемычной жизни бесприютного скитальца.

Рудин рассказывает Лежневу свою жизнь за последние годы, свои неудачи. «М_а_я_л_с_я я м_н_о_г_о, — говорит он, — с_к_и_т_а_л_с_я н_е о_д_н_и_м т_е_л_о_м — д_у_ш_о_й с_к_и_т_а_л_с_я».

Следует описание скитаний, суть которых в том, что Рудин, повинуясь какому-то фатальному влечению, всегда хотел быть деятелем жизни, приносить пользу, искал людей, средствами или энергиею которых он мог бы воспользоваться не для себя, а для «дела». Тут и тупица помещик, возомнивший себя ученым, тут и делец Курбеев, тут, наконец, и дебют Рудина в роли преподавателя словесности в гимназии, где он затеял провести «коренные» реформы, полагаясь на свое влияние на директора. Читая всю эту скорбную Одиссею, мы невольно запоминаем характерные выражения Рудина вроде: «…он (помещик-тупица) владел такими средствами, столько можно было через него сделать добра, принести пользы существенной…», или: «я попал было в секретари к благонамеренному сановному лицу…», или о прожектере Курбееве: «…это был человек удивительно ученый, знающий, голова творческая, брат, голова в деле промышленности и предприятий торговых…», или еще о жене директора гимназии: «…она верила в добро, любила все прекрасное… и не боялась высказывать свои убеждения перед кем бы то ни было…»

Перед нами ряд как бы миниатюр, изображающих отношения идеалиста-неудачника к среде, к которой он не может приспособиться, причем приходится винить не только его за непрактичность, неумение взяться за дело, но еще более — среду, за ее уродство, тупость и злобное отношение к уму, таланту, гуманности, просвещению. Так или иначе, раньше или позже, она выбрасывает идеалиста-просветителя; пользуясь первой его оплошностью, она готова оклеветать, унизить его, донести по начальству. И мы расстаемся с Рудиным в тот момент, когда он должен уехать из города и водвориться в своей жалкой деревеньке. Но за все это Лежнев уважает его. Честь и слава Лежневу!

Лежнев понимает глубокий смысл вещих слов: «…скитался не одним телом — душой скитался». Он говорит Рудину: «Ты уважение мне внушаешь — вот что!» И поясняет: «С какими бы помыслами (ты) ни начинал дело, всякий раз кончал его тем, что жертвовал своими личными выгодами, н_е п_у_с_к_а_л к_о_р_н_е_й в н_е_д_о_б_р_у_ю п_о_ч_в_у, как она жирна ни была…»

Неумение и нежелание «пускать корни в недобрую почву» — это качество несомненной и значительной нравственной ценности.

«Я р_о_д_и_л_с_я п_е_р_е_к_а_т_и-п_о_л_е_м, — продолжает Рудин, — я н_е м_о_г_у о_с_т_а_н_о_в_и_т_ь_с_я».

Вспомним скитальческую жизнь Онегина и Печорина. Рудин — такой же вечный странник. Но нетрудно видеть всю разницу в этом отношении между ними, с одной стороны, и Рудиным — с другой. Психология скитальчества последнего — уже не та, что у них. Лежнев говорит: «…ты не можешь остановиться не оттого, что в тебе червь живет… Не червь в тебе живет, не дух праздного беспокойства, — огонь любви к истине в тебе горит…»

«Огонь любви к истине», конечно, не вполне подходящее выражение для того душевного побуждения, которое сказывалось в скитальчестве Рудина. Но Лежнев — человек 40-х годов — лучшего термина подобрать не мог. Слово «истина» употреблялось тогда часто, кстати и некстати, и, между прочим, для обозначения тех общегуманных стремлений, которые воодушевляли идеалистов. Во всяком случае, какова бы ни была эта «истина», но некий «священный огонь» несомненно горит в душе Рудина и мешает ему приспособляться к пошлой жизни, погрязнуть в тине, и гонит его с места на место. Это не хандра Онегина и Печорина, о которых уже никоим образом нельзя было бы сказать, что в них «горит огонь любви к истине». Скитальчество Рудина — это не те «беспокойство»