Тренировочный День 18 - Виталий Хонихоев

— Батальон! Отдельный, десантно-штурмовой, какой-то там специальный! Всех — в госпиталь! Ик! — размахивает рукой с выставленным вперед указательным пальцем Арина.

— Все было не так. — говорит Алена. — Просто наша Лилька на их полосе препятствий время в два раза улучшила, а десантуру это за живое задело, вот они и рванули вниз по веревкам, да еще и вниз головой… и да, человек сорок действительно в госпиталь загремело. Так что никакой групповой оргии с десантниками не было… хотя думаю после такой в госпиталь еще больше попало бы. Даже жаль что не было…

— Смотри-ка, наши люди. — говорит Женька. — Теперь понимаю почему Витька у вас тренер. Садитесь, будем знакомиться дальше.

— Витька тут был? — морщит нос Лиля. — Ну конечно, как иначе.

— Ха. Где он еще может быть? Впрочем это вопрос риторический… оставь его в пустыне на денек, так он и там себе бабу найдет. — качает головой Алена. — Как будто ему команды мало!

— Мужики — козлы! — поднимает стакан Надя. — Будем!

Глава 17

Глава 17

Библиотека имени М. Е. Салтыкова-Щедрина, г. Ленинград

Читальный зал

Тишина в читальном зале была особенной, материальной, как будто даже не просто отсутствием звука, а именно веществом, субстанцией — плотной, накопленной за долгие годы, лежащей слоями, как лежит в подвале холод. Всякий входящий, ещё не сделав и шага, эту тишину на себе чувствовал, невольно подбирал плечи, зачем-то задерживал дыхание и начинал ставить ногу с пятки, осторожно, как ставят её на льду.

Лампы стояли на столах в два ряда, по одной на каждые два места, приземистые, на чугунном основании, с абажурами того особенного зеленого стекла и свет их падал не вверх и не по сторонам, а строго вниз, круглым пятном на сукно стола, так что весь зал состоял, собственно, из этих отдельных освещённых кругов, плавающих в общем зеленоватом полумраке, как плавают в тёмной воде отражения фонарей; и в каждом круге сидел человек, склонённый над своей бумагой, и был он освещён от переносицы до локтей, а всё остальное — лицо, воротник, седина, судьба — оставалось в тени и в зале не участвовало.

Столы были длинные, чёрного дуба, с продольным барьерчиком посередине, разделяющим их на «своё» и «чужое», с пологими пюпитрами и с медными табличками, на которых выбиты были номера мест — и номер этот значил в здешней жизни столько же, сколько значит в жизни человека прописка, потому что за места в этом зале записывались, места держали, и некоторые завсегдатаи ходившие сюда шодами, узнавали друг друга не по лицам, а по тому, кто сидит за двести четвёртым, а кто за одиннадцатым от окна.

Стены до высоты человеческого роста были скрыты книжными полками и стеллажами, они уходили в темноту, в два яруса, с узкой чугунной галереей по второму этажу и лесенкой на неё, витой, с истёртыми ступенями; корешки стояли плотно, тысячами, коричневые, оливковые, тёмно-красные, с золотом, которое давно перестало быть золотом и стало просто более светлым оттенком пыли, и от всей этой массы бумаги шёл тот самый библиотечный запах, по которому читатель с закрытыми глазами понимает где он находится и так — в любой библиотеке мира.

Окна были огромные, в два света, и за ними стоял ленинградский вечер, то есть ничего не стоял: белёсая мгла, отсвет мокрого асфальта, размытые огни, трамвайная искра — и всё это доходило внутрь так глухо, будто не через стекло, а через толстую вату, и лишь иногда, когда по Садовой шёл особенно тяжёлый грузовик, стёкла отзывались коротким, почти неслышным дребезгом, и кто-нибудь в зале поднимал голову.

За барьером выдачи, под лампой с таким же зелёным абажуром, но большой, конторской, сидела женщина неопределённых лет, в вязаной кофте, надетой поверх строгого платья — потому что в конце ноября топить ещё не начинали толком, а Нева уже дышала, и все служащие в этом городе одинаково носили под пиджаком то, что должно было греть, а не украшать; и перед ней лежала стопка требований, заполненных чужими почерками, и она перекладывала их слева направо неспешно и безошибочно, и в этом её движении было больше настоящей власти над книгами, чем во всех подписях начальства на всех приказах, вывешенных в коридоре.

Двое сидели за одним столом, напротив друг друга и старик с седой, благообразной бородой — читал какую-то книгу, или прикидывался что читает, время от времени он перелистывал страницу и в этот короткий промежуток времени он поднимал взгляд на сидящую напротив девушку. Девушка была молода, привлекательна, наверное, даже можно было бы сказать красива, если бы не чересчур заостренные черты лица и кривая ухмылочка, что гуляла на ее губах. Короткая стрижка темных волос в «карэ», совсем как у модной французской певицы Миррей Маттье, круглые очки на лице, почему-то спортивный костюм и скрещенные на груди руки. В отличие от старика она даже не прикидывалась что читает, она откинулась на спинку своего кресла и смотрела ему прямо в лицо, то ли изучая, то ли испытывая.

— Конь эф шесть. — говорит старик, по-прежнему глядя в свою книгу, ни на секунду не отрываясь от пожелтевших страниц. Говорит как будто невзначай, как будто в пространство, так тихо, что никто за соседними столами даже не поднимает головы на источник звука.

— Слон е-четыре. — отвечает девушка, глядя на старика. — Ты так долго не удержишься. У меня пешка королевой станет.

— Все время торопишься куда-то. — вздыхает старик и переворачивает страницу книги, на мгновение поднимает голову. — Король гэ-пять. В смысле джи-пять.

— Король е-шесть. — подумав говорит девушка.

— Конь цэ-семь. Шах. — старик снова опускает голову, погрузившись в чтение.

— Тц. — раздраженно говорит девушка и наклоняется вниз, открывает спортивную сумку и достает оттуда черный прямоугольник, размером с небольшой портсигар. На пластике выдавлены слова «Набор Дорожный». Она открывает черный прямоугольник, быстро расставляет по небольшой шахматной доске фигурки на магнитиках.

— В библиотеке нельзя играть в шахматы. — открывается от своей книги старик. — Кира, ты нарушаешь правила. Это читальный зал, он для чтения.

— Я не могу держать всю партию в голове как ты! У меня голова, а не калькулятор! — тихо огрызается девушка и наклоняется над своей небольшой доской. — Значит шах… хм… да ты совершил ошибку, старый! Король дэ-семь,