Жена офицера. Я тебя отвоюю - Анастасия Дмитриевна Петрова

вернуть в реальность.

Он кричит, всё ещё находясь в плену кошмара, с глухим стуком бьет кулаком по прикроватной

тумбочке, сбивая стакан воды, и лихорадочно мечется по подушке, словно уворачиваясь от

ударов.

Кричит без остановки одно имя — Паша. Хрипло, надрывно. А потом также резко замолкает,

словно ему перекрыли кислород.

— Глеб, это я... Тише… Посмотри на меня, это я.

Глажу его медленно по вздрагивающей спине, пальцами ощущая напряжение каждой мышцы, пытаясь

забрать, заглушить его боль. Он резко распахивает глаза — безумные, невидящие.

Глеб весь мокрый, футболка липнет к телу от холодного пота. Он тяжело, со свистом дышит,

его грудная клетка прерывисто то вздымается, то опадает, будто после марафона.

— Что случилось? — с трудом выдает он, садясь и оглядываясь, словно не узнает комнату.

— Ты кричал, звал какого-то Пашу, — осторожно кладу ему голову на плечо, целуя влажную,

горячую кожу шеи. — Видимо, кошмар приснился, Глеб. Всё хорошо, ты дома.

— Нет, — он с силой закрывает лицо ладонями, растирая кожу до красноты. — Блядь, нет.

Рывком встает с кровати. Лунный свет очерчивает его силуэт, пока он босыми ногами отмеряет

каждый шаг по комнате, словно загнанный зверь.

— Я не помню… Ни черта не помню! — он вдруг бьет себя кулаками по голове, и мне приходится

вскочить следом, чтобы перехватить его руки и не дать нанести себе увечья. — Тупая пустая

коробка, которая ни черта не помнит! Я даже не знаю, кто такой Паша! Почему я его звал, Яра?

Что там случилось такого, что мой мозг просто к хренам заблокировал все воспоминания?

Включая и те, что были задолго до…

— Я не знаю, Глеб. Но мы справимся со всем, слышишь? Я тебе обещаю.

— А если нет, Ярослава? — он замирает, глядя мне прямо в глаза, и в его взгляде столько

боли, что мне становится трудно дышать. — Что будет, если я так ничего и не вспомню… ты

готова к такой жизни? Просыпаться в ночи не от плача ребенка, а от моего крика? А что, если

я во сне случайно тебя ударю? Задену как-то, думая, что там враги?

— Глеб, ты до этого ни разу не кричал. Это случилось только сегодня, а значит, возможно,

твоя память пытается пробиться, что-то воспроизводит. Реабилитация идет на пользу, просто…

через боль.

— Черт! — он со злостью пинает ногой стоящий у двери чемодан, а в следующую секунду

хватается за голову и резко оседает на колени, прямо на холодный пол. — Болит… Сильно.

Принеси таблетку, она в желтой таблетнице. Быстрее.

Тут же срываюсь с места, несусь на кухню, едва вписываясь в повороты. Руки дрожат, пока

хватаю его таблетницу и наливаю стакан воды, расплескивая половину на столешницу.

Возвращаюсь к Глебу и застываю: он уже не сидит. Он лежит на полу в неестественной, ломаной

позе, глаза закрыты.

Моё сердце начинает стучать как бешеное, отдаваясь ударами в висках. Паника, липкий страх и

отчаяние забираются под кожу, парализуя.

Только не это. Пожалуйста, только не это.

Падаю рядом, обмакиваю сухие, плотно сжатые мужские губы водой. Открываю ему насильно рот,

молясь, чтобы он смог проглотить, и запихиваю таблетку, вливая следом немного воды.

Глеб давится, прокашливается, морщится от горечи, но всё же приходит в себя. Веки дрожат,

приоткрываясь.

Как же он меня напугал, черт возьми!

— Боли такие сильные, Яра… — он слабо обхватывает меня за руку, подносит к лицу и целует

костяшки чуть влажными губами. — Что я просто отрубаюсь. Прости, что тебе приходится

возиться со мной, — шепчет он, уткнувшись лбом в мое плечо.

— Не говори так, — сжимаю его ледяную ладонь обеими руками, пытаясь согреть. — «И в горе, и

в радости», Глеб. Для меня это не пустые слова. Это наша жизнь. Завтра мы обязательно

расскажем врачу о приступах и об этом кошмаре. А еще…

Делаю паузу. Внутри всё сжимается. Не знаю, как сказать ему об этом, боюсь его реакции, его

вспыльчивости.

— Что? Что такое? — он поднимает на меня уставший взгляд.

— Я могу попросить у Орлова-старшего, — выпаливаю я, стараясь говорить уверенно. — Чтобы он

сделал официальный запрос. Мы могли бы узнать, с кем конкретно ты был на линии огня. Кто

такой этот Паша… Возможно, это станет зацепкой, Глеб. Ключом к памяти.

Лицо Глеба каменеет.

— Я не хочу, чтобы ты связывалась с Орловым, — отрезает он жестко. — Не хочу быть ему

должным еще больше.

— Я понимаю твою гордость, — коротко, с горечью усмехаюсь я, поглаживая его руку. — Но

вообще-то он тоже мой должник. Вернее, его сынок. Ведь это он меня опозорил, он мне изменил,

разрушил всё. Пусть эта семейка хоть как-то загладит свою вину перед нами, Глеб. Ради твоего

здоровья.

Он молчит, стиснув челюсти, смотрит в одну точку, но больше не спорит. Я помогаю ему

подняться на ноги, он опирается на меня всем весом, и мы медленно, шаг за шагом возвращаемся

в постель.

Ныряем под одеяло. Спать в его объятиях, даже таких тревожных, куда привычнее и безопаснее,

чем трястись в одиночестве. Я вдруг понимаю, что я не боюсь его ночных криков, не боюсь его

судорог или того, что он может случайно меня задеть…

Я до одури боюсь только одного — снова его потерять, увидеть пустой взгляд.

Глеб укладывается рядом, долго ворочается, пытаясь унять дрожь, а потом его дыхание наконец

выравнивается и замедляется. Тяжелая теплая ладонь ложится мне на живот, он медленно,

успокаивающе поглаживает меня сквозь ткань пижамы, словно проверяя, что я реальна.

И под это размеренное движение я тоже проваливаюсь в спасительный сон.

Глава 49. Ярослава

Глава 49. Ярослава

— Ярослава, твои звонки стали слишком частыми.

Его холодный, раздраженный тон бьет наотмашь. Мое лицо мгновенно заливает пунцовой краской

стыда. Тихо сжимаю ладони так сильно, что ногти впиваются в кожу. Они вмиг потеют от липкой

нервозности, трусость нашептывает повесить трубку, но я делаю судорожный вдох и все-таки

собираюсь с мыслями.

Я делаю это для нас, для меня и для моего Глеба. Ради него я готова проглотить любую

гордость. Я делаю все правильно.

— Вадим Юрьевич, понимаю, что и так у вас в последнее время прошу многое, — голос слегка

подрагивает, но я заставляю себя звучать тверже, — но у меня есть