Идеальная катастрофа. Седан, 1 сентября 1870 г. - Николай Анатольевич Власов

доминировала Пруссия. У Северогерманского союза была своя конституция и свой парламент — рейхстаг, сформированный на основе всеобщего, прямого и равного избирательного права. Фактически создавались структуры, которые затем должны были лечь в основу немецкого национального государства. С четырьмя княжествами, оставшимися к югу от Майна (Бавария, Вюртемберг, Баден и Гессен), были заключены военные союзы.

Победа над Австрией привела также к автоматическому разрешению внутриполитического конфликта в Пруссии. Как это часто бывает, победоносная война сильно повлияла на общественное мнение. Выборы в нижнюю палату прусского парламента проходили в день битвы при Кёниггреце, и консерваторам по их итогам удалось существенно потеснить либералов.

Более того, в рядах последних уже не было прежнего единства. Значительная часть либералов была готова поддержать Бисмарка, столь ощутимо воплощавшего в жизнь мечты немецкого национального движения. После войны в Пруссии был принят «закон об индемнитете» — парламент прощал правительство за то, что в течение нескольких лет бюджет не был конституционно одобрен. В дальнейшем умеренные либералы, объединившиеся в рядах Национал-либеральной партии, стали главной опорой Бисмарка.

Что хорошо для немца, то французу смерть — так можно было бы в данном случае переиначить известную поговорку. Внутриполитическая ситуация во Франции и так была непростой. Наполеон III прекрасно понимал, что, несмотря на весь внешний блеск, позиции его династии все еще непрочны. Как и покойный дядя, он зависел от постоянных успехов, которые обеспечивали императору поддержку внутри страны. В случае отсутствия оных трон легко мог зашататься — революции во Франции происходили регулярно, и об этом Наполеон III тоже не забывал. Либеральная оппозиция в стране усиливалась, и монарху пришлось идти ей на уступки.

События 1866 года были восприняты общественным мнением в Париже совершенно однозначно: как внешнеполитическое поражение Франции. В националистических кругах обрел популярность лозунг «мести за Садову» (так французы называли сражение при Кёниг-греце). Пруссия воспринималась как новый опасный соперник. Сам Наполеон III был поначалу более оптимистичен: он все еще надеялся, что сотрудничество с Берлином позволит Франции сделать выгодные приобретения. Бисмарк не спешил развеивать эти иллюзии. Однако уже весной 1867 года попытка французского императора купить у голландского короля Люксембург была фактически сорвана Пруссией. Отношения между Берлином и Парижем серьезно ухудшились.

Это ухудшение еще не делало войну неизбежной, однако с вероятностью вооруженного конфликта приходилось считаться. Во Франции началось спешное проведение военной реформы. Однако Наполеон III попал в ту же ситуацию, что и прусский король несколькими годами раньше: парламентская оппозиция не была готова согласиться с тем, чтобы император «превратил Францию в казарму», как выразился один из либеральных лидеров. «Ваша политика превратит ее в кладбище», — пророчески ответил на эти слова военный министр. Как бы то ни было, полностью реализовать запланированное не удалось.

Одновременно Париж начал активные переговоры с Веной и Римом о возможном военном союзе против Пруссии. Осенью 1869 года правители трех держав обменялись письмами, содержавшими расплывчатые обещания взаимной поддержки в случае войны. На большее рассчитывать не приходилось — в Вене после двух проигранных войн сильно сомневались в необходимости участвовать в еще одной, а у итальянцев никаких серьезных претензий к Берлину не было в принципе.

Тем временем и у пруссаков не все обстояло хорошо. Надежды на то, что интеграция южногерманских монархий пойдет ускоренными темпами, не оправдались. Более того, во второй половине 1860-х годов к югу от реки Майн усиливалось скептическое отношение к объединению под эгидой Пруссии. Партикуляристы получили большинство в местных парламентах, представители национального движения оказались в меньшинстве. Вопрос о создании немецкого национального государства, казалось, вновь отодвигался в неопределенное будущее.

К новому кризису во франко-прусских отношениях привели события на Пиренейском полуострове. В 1868 году в Испании вспыхнула революция, которая привела к свержению Бурбонов. Новые правители страны, тем не менее, не желали установления республики и стали искать подходящего кандидата на трон. Одним из возможных претендентов стал Леопольд из династии Гогенцоллерн-Зигмаринген. Несмотря на то, что принц носил ту же фамилию, что и прусский король, он приходился последнему весьма отдаленным родственником. Тем не менее, Зигмарингены считали обязательным получение санкции Вильгельма I на принятие испанского предложения. Прусский король колебался, справедливо опасаясь дипломатического кризиса. Бисмарк, однако, пустил в ход все инструменты для того, чтобы убедить и своего монарха, и самого принца в необходимости пойти навстречу испанским просителям. Весной 1870 года ему, наконец, удалось добиться успеха.

В первых числах июля история с приглашением немецкого принца на испанский престол стала достоянием общественности. Во Франции она произвела эффект разорвавшейся бомбы. В Париже звучали громкие заявления о том, что национальная безопасность поставлена под угрозу, и Франция будет при необходимости сражаться, чтобы не пустить Гогенцоллерна на мадридский престол. Историки до сих пор спорят о том, действительно ли Бисмарк с самого начала использовал «испанский вопрос» для развязывания войны с Францией. Глава прусского правительства не мог не понимать, что активно продвигаемая им комбинация вызовет болезненную реакцию в Париже. Бисмарк принимал во внимание вероятность конфликта и не считал войну большой проблемой.

Однако представлять французов невинными жертвами прусского коварства тоже было бы совершенно неверно. В Париже хватало «ястребов», стремившихся укрепить позиции Франции военным путем и поквитаться с Берлином за все неудачи последних лет. К их числу принадлежал и новый министр иностранных дел герцог Грамон. Именно поэтому французский посол в Пруссии Бенедетти, отправившись в курортный городок Эмс на переговоры с отдыхавшим там Вильгельмом I, не удовлетворился простым снятием кандидатуры принца Леопольда. По указанию из Парижа, он потребовал от прусского монарха дать гарантии того, что ни один Гогенцоллерн никогда больше не будет претендовать на испанский престол.

По меркам XIX века это был уже явный перебор. Однако Грамону и его единомышленникам в Париже не нужна была рядовая дипломатическая победа. Они хотели действительно масштабного унижения Пруссии или войны. Крови жаждали и в Берлине — Бисмарк и представители военной верхушки приходили в ужас от мысли о том, что Вильгельм I может оказаться слишком уступчивым. Желания сторон, таким образом, совпадали, и это делало конфликт практически неизбежным.

Вечером 13 июля в Берлин из Эмса пришла телеграмма, содержавшая информацию о последних переговорах Вильгельма I и Бенедетти. Недолго думая, Бисмарк переписал ее таким образом, что она приобрела оскорбительный для французов оттенок, и в таком виде передал в прессу. В Париже только того и ждали. Сам Наполеон III не хотел войны, но был слишком ослаблен хронической болезнью, чтобы противостоять «ястребам» в своем окружении. 15 июля французский парламент одобрил военные кредиты. В этот же день военный министр Лебёф заявил, что армия «архиготова». В Париже и Берлине практически синхронно были отданы