По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

как с мнимо сингулярного сверхпроцесса не только из‑за упомянутых теоретических нестыковок. Более того, идея собирательного единичного истории несостоятельна еще и потому, что является продуктом европейского провинциализма. Даже если эта идея начала свое триумфальное шествие по миру в ситуации европейского колониального и империалистического господства и даже если она может быть плодотворной в определенных контекстах, ее ограниченность и связанные с ней проблемы давно очевидны. Ведь неопределенность, замешательство, дезориентация и трудности с описанием нашего мира не в последнюю очередь обусловлены тем, что, помимо прочего, именно собирательное единичное диктует определенные способы мышления и описания, из‑за которых многие вещи кажутся невообразимыми. Ограниченность этой модели истории становится особенно очевидной, когда мы рассматриваем другие, неевропейские способы понимания мира и организации времени. (И даже мое несколько беспомощное негативное описание иного как «неевропейского» указывает на то, как трудно мыслить и писать непроторенными путями, когда это «вне» даже не может быть описано позитивно.)

Можно не только сказать, что собирательное единичное истории больше не в состоянии выполнять возложенную на него задачу, но прежде всего следует заключить, что эта идея «Истории» в конечном счете является европейской формой описания и объяснения, не способной скрыть место своего происхождения. Провинциальность «Истории» следует преодолеть, а собирательное единичное – упразднить, признав взамен многообразие времен. Что определенно не следует бесконечно множить, так это повторение линейных и однородных исторических повествований, которые давно утратили свою «научную» невинность (называемую обычно объективностью и нейтральностью). Они были разоблачены некоторое время назад как западноевропейские «рассказы» телеологического толка, и избежать этой модальности невозможно, коль скоро эти повествования основаны на моделях времени и истории, порожденных европейско-христианским миром.

Моя цель не в том, чтобы пообещать новую определенность. Моя цель скорее в попытке найти формы разработки и описания неопределенного. Если перед историографией обычно ставится задача обеспечить определенность сущего, главным образом прошлого, то я хотел бы выступить за возобновление неопределенности во имя обретения нового понимания мира в его временно́м измерении14.

Даже если к этому не сразу удастся привыкнуть, нужно приветствовать жизнь в условиях неопределенности, неуверенности, непредсказуемости. Речь не идет о преднамеренной, навязанной самим себе наивности. Речь не идет и о том, чтобы заменить «Историю» множеством микроисторий, которые абсолютно бессвязно разворачивались и сталкивались бы друг с другом. Иными словами, недостаточно просто сказать, чего вы больше не хотите. Напротив, нужно четко определить, что именно займет место собирательного единичного.

Верно, нам нужна не только альтернативная история, но и альтернатива истории15. Но в итоге мы все равно получим историю, которую нужно рассказывать (story), хотя и не основанную на собирательном единичном, именуемом «История» (history). Поэтому, чтобы освободиться от Истории, нам нужна другая историография.

Критический взгляд на собирательное единичное истории может быть продуктивным. С одной стороны, я говорю о негативной теории истории. Ведь если мы хотим действительно постичь «Историю» как некое осмысленное целое, нам придется выйти за рамки этой истории. Но поскольку это еще никому не удавалось, можно с полным правом усомниться в существовании собирательного единичного. Это ни в коем случае не означает сомнения в прошлом или в случившихся событиях – это означает скорее превращение собирательного единичного в собирательную множественность, в чрезвычайно сложную конструкцию процессов, разворачивающихся во времени, и описаний времени, которые не желают сливаться в единство, мыслимое с европоцентристской и, следовательно, хроноцентрической позиции. Такая теория истории негативна не потому, что отвергает историческое, а потому, что историческое может быть определено в крайнем случае путем исключающего отрицания – но никогда не окончательно. Негативная теория истории утверждает, что «Истории» (как собирательного единичного) не существует, но в то же время задается вопросом, как дано историческое.

Таким образом, поскольку при разговоре об «Истории» в этой единичной форме может возникнуть (и довольно часто возникает) впечатление, что предмет разговора действительно существует, я говорю о понятии исторического. Это субстантивированное прилагательное относится не к чему-то конкретному вовне, а к конгломерату свойств, которые общества приписывают определенным явлениям своей реальности, – свойств, имеющих отношение к прошлому и конституирующих его. Однако из этого проистекает не замкнутый в себе общий контекст, а прежде всего осознание человеческого существования [Dasein] как бытия во времени.

Чтобы сохранить открытость и многообразие этого временно́го опыта и не похоронить его под собирательным единичным, мы должны сокрушить историю и отвоевать историческое. Écrasez l’histoire! Gagnez l’historique!16 Трансцендентность собирательного единичного Истории должна быть заменена имманентностью исторического. Останемся по эту сторону «Истории»! Не допустим богоподобной тотальности под названием «История», на съедение которой отдается все сущее и происходящее в его всеобъемлющей целостности. Рассмотрим же временны́е отношения, связи с прошлыми и будущими временами, вечностями и потусторонностями (потувремённостями) и множеством других времен, чтобы хоть в малой мере отдать должное разнообразию нашего временно́го существования.

Вызовы

Конечно, это двойной вызов. С одной стороны, такое требование не страдает излишней скромностью. С другой – я даже не притязаю на то, что, написав эту книгу, совершил все необходимые шаги на избранном пути. Если мой замысел хоть наполовину удался, вы найдете далее ряд сомнений и замешательств относительно того, как обычно работают история и истории. Но найдется место и предложениям, как справляться с такими недоразумениями и как их описывать.

Один из множества возможных аргументов в пользу недовольства расхожим пониманием истории можно найти у семиотика Юрия Лотмана. Он отмечает трудности исторических повествований, опираясь на культурологическую теорию знаков. Излагая события как неизбежные и в какой-то мере естественные, традиционная историография изгоняет из них также и неопределенность. Однако именно неопределенность должна рассматриваться как ценность и единица измерения информации. Если событие прошлого представляется как неизбежное и непреложное, из исторического труда изгоняется не только неопределенность, но и возможность17. Без неопределенности собирательно-единичная история превращается в судьбу, которую можно зафиксировать и принять, но которая теряет все свойства пространства возможностей.

Собранные здесь статьи, написанные по разным поводам и по большей части уже опубликованные в разных изданиях, затрагивают три главных, связанных друг с другом вопроса: Как устроены устоявшиеся модели времени и истории – и почему они неудовлетворительны? Существуют ли альтернативные модели времени и исторического? Какие практические последствия эти альтернативы имеют для историографии?

Трудности начинаются уже с того, что время как категория не занимает особенно заметного места среди забот историков (см. раздел «Старые времена, новые времена»). Несмотря на то что примерно с 2010 года в дискуссии наметился некоторый сдвиг18, все же по-прежнему удивляет, что в международной исторической науке время воспринимается скорее как нейтральная рамка для исторических событий, чем как проблема и важный фактор этих событий. Таким образом, путь к истории времени все еще остается довольно узкой тропой, хотя она обещает историческим занятиям широкие перспективы в обретении иного смысла и значимости – особенно за пределами самодовольной исторической науки.

Это обнаруживается не в последнюю очередь во множественности времен, ощутимой и в повседневной жизни (см. раздел «Сейчас времен»). Люди не только живут в физическом или биологическом времени или времени, которое отсчитывается часами и календарями, но и постоянно создают многочисленные культурные формы времени, которые открывают им почти бесконечное разнообразие темпоральных отсылок.

Как пример возможности овременения [Verzeitung] раздел «Времяисчисление» демонстрирует вызывающую двуликость Януса. Часы и календари, а также конкретные ситуации их возникновения и пути распространения обладают явной культурной спецификой. Распространение европейских моделей времяисчисления по всему миру лишь подчеркивает их прочную связь с провинциальным местом происхождения. Однако это глобальное доминирование