По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

это влечет? кто задействован в этом, кто способен влиять на знание времени? и как координировать различные одновременности и временны́е горизонты, которые развиваются параллельно друг другу? Для того чтобы вникнуть в сложную сеть отношений, в которую встроено время, само время должно быть помещено во временну́ю перспективу – иными словами, необходима история времен59.

Однако это также означает, что теоретическая аргументация, основанная на различении и системности, должна быть обогащена с позиций истории и теории власти. Хотя теоретическая перспектива открывает нам глаза на конституирование времени как формы социального смыслополагания, ей не достает более детального знания об инструментализации времени в социальном взаимодействии и противостоянии, а также об использовании времени в политической деятельности, не говоря уже об исторической спецификации конкретных способов обращения со временем. Таким образом, необходимо не только сосредоточиться на вопросе, какие представления о времени и способы обращения с ним преобладали в конкретный исторический момент и как параллельно существовали совершенно разные представления о времени, но и разобраться, какие последствия повлекли эти формы знания времени. Ведь если знанию времени удалось дискурсивно закрепиться, то есть выработать определенные формы истинного и действительного60, приходится признать его историческую эффективность. И именно в этом моменте оно представляет исторический интерес.

Ранние Новые времена

Чтобы несколько конкретизировать эти общие рассуждения, я хотел бы рассмотреть область своего исследования, так называемое раннее Новое время, то есть европейскую историю между XV и началом XIX века61, в двух направлениях: какие формы знания времени были установлены в этот период и какие перспективы открываются исходя из этого для истории времен.

Мысль о том, что с эпохи раннего Нового времени времена изменились, может показаться тривиальной. В конце концов, общества только тем и заняты, что работают над своими временны́ми модальностями и их изменением. В большей или меньшей мере все общества постоянно занимаются подобным переустройством. Однако существует немало фактов, указывающих на то, что в эпоху раннего Нового времени произошли решающие перемены, способствовавшие возникновению темпоральных модальностей, причем таким способом, который еще не получил исчерпывающей оценки.

Стандартный ответ на вопрос, почему и каким образом раннее Новое время значимо для трансформации знания времени, заключается в том, что в так называемую эпоху Просвещения – можно сказать, наконец-то! – сформировалась модель открытого будущего и европейцы таким образом распрощались с традиционными, прежде всего религиозно обусловленными моделями времени62. Я хотел бы противопоставить этому другую гипотезу: в течение XVII века происходит явная переоценка настоящего. Это повышение роли настоящего, как следствие, привело к снижению авторитета прошлого, к историзации, которая позволила нам разрезать пуповину, связывающую нас с прежним всепоглощающим влиянием прошлого, и при этом сделала возможным формирование образа будущего. Однако эта трансформация – и это будет второй частью моей гипотезы – отнюдь не была монолитной, а сопровождалась явным разветвлением знаний о времени63.

В других отношениях раннее Новое время тоже является поворотной вехой для становления специфических форм знания времени. Чрезвычайно эффективные медиа – календарь64 и часы65 – пережили свой взлет и сформировали столь важное представление о времени, что оно не ослабевает и по сей день; спор о реформе григорианского календаря66 стал главным пунктом конфессиональных и политических разногласий; и наконец, фактор времени сыграл важную роль в контексте европейской экспансии, например, когда речь шла о конструировании лидера развития, то есть временно́го превосходства Европы над остальным миром67.

Если рассматривать время в функциональном смысле, то эпоха раннего Нового времени оказывается в центре внимания, поскольку, помимо прочего, именно здесь был дан решающий импульс натурализации времени, свидетелями и преемниками которой мы являемся и сегодня. Эту натурализацию времени во многом форсировали научные и политические усилия. Время было объективировано и стандартизировано, но при этом его инструментальный характер стал практически незаметен.

Однако я хочу не сузить представление о времени в эпоху раннего Нового времени, что было бы опрометчиво, а, скорее, раскрыть возможности его исследования в трех аспектах. Во-первых, множественность времен должна рассматриваться в рамках «плюритемпоральности» [Pluritemporalität]; во-вторых, следует учесть разнообразные повседневные способы обращения со временем, прежде чем, в-третьих, на дискурсивном уровне знания времени можно будет прояснить некоторые синтезирующие достижения.

Плюритемпоральность

Прежде чем модализация прошлого/настоящего/будущего, включая их трансформации, властно выдвинется на первый план в оптике теории времени и прежде чем натурализация времени займет столь важное место в системах регистрации времени – несмотря на тот факт, что обе эти области имеют фундаментальное значение, – необходимо указать еще на одну перспективу. Я хотел бы аргументировать такой (исторический) подход ко времени, который не только всерьез относится к плюритемпоральности, но и отдает должное ее конкретным формам и соответствующим эффектам. Плюритемпоральность: что это означает? Конечно, не самый рискованный тезис – что социальные группы, объекты, события и т. д., по крайней мере потенциально, способны формировать собственные, весьма различные формы времени. Плюритемпоральность обозначает методологическое сомнение в сбивающей с толку идее, что мы имеем дело только с одной-единственной формой времени, которая совпадает со временем часов и календарей. Общества не живут в коконе монолитного временно́го режима, то есть они не только признают единичную форму одновременности, но и культивируют многочисленные параллельно развертывающиеся формы времени, существуя тем самым в мире множественности68.

К пониманию, что в любом настоящем [Gegenwart] сосуществует огромное количество разных форм знания времени, мы можем легко прийти, и не будучи искушенными в теоретических дебатах, если обратим внимание на виды общественного взаимодействия и противостояния. Тогда мы действительно заметим, что не все живут в одном и том же времени. Из этого можно сделать вывод, что собственное время должно быть единственно разумным и авторитетным. Это наблюдение может также вызвать у кого-то здоровую обеспокоенность и породить вопросы: откуда взялось столько разных времен, как социальным группам все еще удается координировать себя во времени и существует ли на самом деле время, которое может претендовать на роль единого времени. Это явление одновременности, то есть множественности времен в одном настоящем, будет пониматься здесь под словом «плюритемпоральность».

Однако хорошо бы продолжить исследовать эту позицию с точки зрения теории истории. Ведь если мы имеем дело с множественностью и параллельностью времен в различных человеческих и нечеловеческих системах69, то это влияет и на способы объяснения в исторической науке. Если принять эту предпосылку всерьез, то все хуже удается свести исторические процессы к однолинейным или втиснуть их в смирительные рубашки эпох. С точки зрения множественных одновременностей в одном и том же времени можно обнаружить исторические компоненты, пребывающие в обратимых, сохраняющих системность временны́х петлях, наряду с теми, что совершают необратимый скачок во времени70.

Таким образом, плюритемпоральный подход позволяет сосредоточиться на напряженном отношении между стабильностью и трансформацией в конкретной исторической ситуации, не торопясь с рациональным разрешением этого параллелизма и не сводя его к простому знаменателю. Напротив, историко-методологический взгляд должен сосредоточиться на вопросе, какое знание времени в конкретном настоящем в большей мере отличается стабильностью, а какое – изменчивостью. Более того, следует задаться вопросом не только о том, какие времена существуют параллельно друг другу, но прежде всего – в каких связях друг с другом они находятся, могут ли существовать совершенно независимо, влиять друг на друга или конкурировать, можно ли выявить иерархию в их отношениях и в какой степени исторические акторы могут переключаться между различными формами знания времени.

Следует попутно отметить, что плюритемпоральный подход – вовсе не остывший кофе историографии, который просто подогрели заново. В отличие от социологических или антропологических исследований71, подобные соображения не только