По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

Но даже если усматривать в этом досадное признание поражения, то я, честно говоря, не вижу в этом особой проблемы. Время ничем не лучше многих других абстракций, с которыми мы обращаемся ежедневно и запросто, не задаваясь всерьез вопросом, что же это такое, так явно предопределяющее нашу жизнь.

Проблема любого исследования времени заключается в том, что неизбежно попадаешь в замкнутый круг аргументации, из которого невозможно выбраться. Как когнитивная теория всегда работает в модусе познания, как исследования мозга проводятся мозгом, а изучение истории всегда исторически локализовано, так и «мышление о времени всегда есть мышление во времени» (курсив мой. – А. Л.)43. В случае со временем мы не можем занять позицию наблюдателя, который подобно Богу способен поместить себя вне отношений с миром, чтобы трезво наблюдать за ними. Но, размышляя о времени и взаимодействуя с ним, мы не только подразумеваем время как данность (что на самом деле не работает), но и осознаем и конституируем время в ходе этого взаимодействия. Если бы нам удалось воспринять и постичь время дистанцированно, совершенно внешним образом, нам понадобился бы другой субъект восприятия, который, в свою очередь, наблюдал бы за нами в нашем постижении времени, которому, в свою очередь, понадобился бы третий субъект восприятия, который наблюдал бы за своим постижением времени, и так ad infinitum. Тот, кто говорит о времени, очевидно, не должен бояться круга аргументации и парадоксов44.

Поэтому путь к решению проблемы времени не может быть дефинитивным и не должен вести напрямик к вопросу, что есть время. Скорее, это обходной путь. Тогда вопрос будет заключаться не в том, что такое время, а в том, как время реализуется, используется, в каких контекстах его можно фиксировать. Вместо дефинитивного и абстрактного вопроса о времени ставится исторический вопрос45. Ведь «с помощью „времени“ мы заполняем пустоту, которая повергает нас в ужас. Мы без конца определяем и упорядочиваем эфемерное. Мы измеряем не „время“, нет, мы измеряем изменения, динамику, процессы – и называем это „временем“. Часы, таким образом, не измеряют „время“, скорее, они суть всего лишь движение стрелок, которое мы называем „временем“ и обозначаем специальными единицами измерения (час, минута, секунда). Этот факт заставил Эйнштейна охарактеризовать „время“ как „устойчивую иллюзию“. <…> Таким образом, время – это рукотворная паутина, в которой человек одновременно и паук, и муха. Контролируя „время“, мы контролируем себя. Соответственно, мы производим „время“, которое воздействует на нас»46.

Поэтому время нельзя трактовать как объективную данность естественного порядка: в лучшем случае оно ничем не отличается, за исключением его чувственно-материальной непознаваемости, от других естественных объектов. Его также нельзя концептуализировать как сжатое воспроизведение событий, основанное на особенностях человеческого сознания: в таком случае время предшествовало бы всякому человеческому опыту и носило бы априорный характер47. Напротив, более уместным (особенно в историографических целях) представляется функциональное рассмотрение времени. Историческая перспектива предоставляет достаточно доказательного материала для такого подхода. То, что мы часто понимаем как время в природном и в некоем сверхчеловеческом смысле, всегда было и остается заботой социальных групп. Время является средством ориентации в социальном мире и служит прежде всего регулированию совместного существования людей. Для того чтобы фиксировать социальную деятельность в потоке событий, используют естественные процессы, определяющие место и длительность событий48. Хотя время можно определить как универсалию, это «не означает, однако, что время – сложное порождение сознания, существующее повсюду в одинаковой форме. Время как структурирующая система представлений – это прежде всего социальный феномен. Это означает, что время, которое в значительной степени влияет на наши мысли и действия, не является временем как таковым; оно лишь рудиментарный комплекс представлений, присущих человеческому роду, данный нам как единый аппарат, и лишь в некоторых случаях (например, при смене времен года) предстающий простым считыванием метеорологических и астрономических явлений. Скорее, это общественно обусловленная и коллективно воздействующая концепция, которая переплетается с характерными чертами общества»49.

Во избежание впечатления, что время – это недоступный человеческому разумению объект, нависающий над нами подобно тяжелому своду, Норберт Элиас предложил использовать глагол «временять» [zeiten]. Тем самым определение времени предстает социальным и культурным процессом: благодаря «временению» [das Zeiten] отношения не только выявляются, но и создаются50. Согласно Армину Нассехи, время, во-первых, больше нельзя конструировать как онтологическое единство – необходимо учитывать оперативный аспект конституирования времени. Во-вторых, недостаточно разместить время (как социальное время) либо в субъекте – в форме индивидуального восприятия времени, – либо в социальном, с тем чтобы именно «общество» производило время. Правильнее было бы перейти от поиска идентичности времени к теоретически дифференцированному подходу, то есть признать, что у времени нет четко идентифицируемого места (где бы оно ни находилось: в Боге, Вселенной, человеке или в обществе), напротив, время возникает в промежутке между ними51.

Однако время не только рождается в результате различения, но и само производит различия. По мнению Елены Эспозито, одним из важнейших его достижений является специфическое различие между прошлым и будущим, которое устанавливает для себя настоящее. Это различие отнюдь не дано априори, как можно было бы заключить, основываясь на собственном опыте обращения с этими временны́ми измерениями. Наоборот, специфическому разграничению прошлого, настоящего и будущего свойственно как историческое, так и социальное измерение, то есть оно порождается, возрождается и трансформируется в ходе самого времени, причем разными группами по-разному52. По словам Никласа Лумана: «Во времени движутся прошлое – настоящее – будущее все вместе, иными словами, это настоящее вместе с его временны́ми горизонтами – прошлым и будущим»53.

Таким образом, вопрос состоит в том, как в определенных социокультурных контекстах дискурсивно производится время, как в качестве проекций порождаются прошлое и будущее54. Ведь направленность времени назад и вперед всегда сконструирована настоящим, которое взаимодействует со своей средой. Из этого становится ясно: «Отправной точкой может быть только настоящее, потому что прошлое и будущее, а также прошедшее настоящее и будущее настоящее существуют только как формы (модусы) текущего настоящего». Однако здесь и возникает трудность, поскольку «подходящее понятие настоящего, в котором прошлое и будущее действительно соединялись бы, отсутствует <…>»55. Разобраться в вопросе настоящего, причем именно в исторической перспективе, необходимо прежде всего потому, что в этом ракурсе можно уловить парадокс времени как теоретически, так и эмпирически. Здесь время раскрывается как форма единства актуального и неактуального. Время предстает «идентичным настоящему, которое дано не иначе, как различие между прошлым, которого уже не существует, и будущим, которое еще не существует»56.

Оперирование такой моделью времени – впечатляющее историческое достижение, потому что она порождает форму неопределенности и контингентности, которую больше невозможно упразднить, которая больше не преобразуется в определенность в форме предопределенного будущего в какой-то момент и каким-то образом. Общества, имеющие дело с таким пониманием времени, должны принимать решения, брать на себя временны́е обязательства, и эта форма обращения со временем вовсе не является чем-то само собой разумеющимся57.

Исходя из этих размышлений становится понятно, почему и каким образом возможна и необходима история времен: прошлое и будущее – это всегда те различия, которые устанавливает для себя настоящее. Однако эти различия никогда не остаются неизменными в ходе наблюдений, но должны проводиться снова и снова. В результате возникают все новые временны́е отношения, все новые комбинации прошлого, настоящего и будущего, а значит, и все новые способы конструирования мира в темпоральном аспекте. «Можно даже сказать: Времена со временем меняются. Определенные события в настоящем могут полностью изменить прошлое и будущее системы»58. Вопросы, непосредственно затрагивающие историю времен, должны звучать так: при каких обстоятельствах изменяется коллективное знание времени? какие последствия