По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

который, вероятно, не был столь влиятельным в Европе в такой форме с начала Нового времени: речь идет о конечности мира. В Средневековье и раннем Новом времени конец света понимали в рамках Священной истории; теперь мы рассматриваем его в климатических, финансовых и демографических терминах.

Мы все еще придерживаемся модели времени, которая сформировалась в XVII–XVIII веках. Мы привыкли мыслить, заглядывая в открытое будущее, линейно и прогрессистски. Категории прогресса и роста по-прежнему считаются нормой, не подлежащей обсуждению, ведь, например, сообщение компании или государства о том, что в этом году рост прекратился, все еще является признанием поражения. Спад или даже просто стабильность не в почете: нечто может быть хорошим, только если постоянно становится лучше. Принуждение к «выше – быстрее – дальше» прочно укоренилось в нашем сознании: «Мир представлений, связанных с понятием „рост“, пронизывает все фибры нашего социального и личного существования. <…> Понятие „рост“ обладает магическим и парарелигиозным свойством, поэтому даже в случае рецессии люди говорят о „негативном росте“, как будто сокращение производства <…> – это одушевленное существо, которое правоверный христианин не вправе назвать по имени»27.

Поэтому долгое время конечность существования была немыслима. Однако теперь мы осваиваемся с такой моделью времени. Верен ли этот диагноз на самом деле, безусловно, покажет будущее. Как знать, может быть, «апокалиптики» заблуждаются не меньше, чем неисправимые оптимисты роста. Но тот факт, что подобная форма самоописания сегодня звучит почти единодушным хором, basso continuo всех политических, социальных, экономических и культурных дискуссий, не только многое говорит об образе настоящего в начале XXI века, но и, подобно любому автопортрету, независимо от его точности, будет развивать собственную дискурсивную эффективность.

Именно здесь возможен исторический подход. Пока же мы бросим ретроспективный взгляд на господствовавшую долгое время модерную концепцию времени, которая представляется исторически завершенной и не может развиваться в прежнем виде. Однако исторический подход этим не исчерпывается. Речь идет не просто о музеефикации моделей времени, в данном случае устаревших, а о рассказывании образцовых историй, которые хотя и не предлагают панацею от текущих проблем, все же способны открыть нам глаза на нашу собственную ситуацию через взаимодействие с историческим Другим.

В своей аргументации я, таким образом, вплотную подошел к той отметке, с которой, кажется, только и возможно рассмотрение времени и на которой время обращается в пограничное явление между теорией и тривиальностью. С одной стороны, размышления о времени в себе и для себя можно найти на всех уровнях абстракции; с другой стороны, это самое время настолько очевидно в повседневной жизни, что любое дальнейшее сомнение блокируется само собой28. Обращение к историческим аспектам времени, то есть к истории времен29, возможно, поможет избежать этой дилеммы.

История времен

При попытке разобраться в научной литературе о времени обычно испытываешь головокружение, но равновесие возвращается, как только речь заходит о подкатегории историографических исследований на эту тему. Это объясняется тем, что отношение ко времени в исторических науках несколько парадоксально. Строго говоря, историческая наука так или иначе, причем постоянно, имеет дело со временем, и поэтому в специальном его изучении вроде бы нет необходимости – ведь оно и так происходит в любом случае. Однако при ближайшем рассмотрении становится очевидным, что время часто лишь подразумевается, но редко проблематизируется30. Время – это рамка, в которой протекает история, но, при всей своей сконструированности и социокультурной обусловленности, оно почти не попадает в фокус внимания. «Время в целом предстает условием, необходимым для истории, но само оно историей не обусловлено. О времени нельзя рассказать – оно само является условием, необходимым для повествования»31. Поэтому в контексте историографии уместно подвергнуть время культурологической ревизии, подобно тому как это было сделано в последние годы с не менее фундаментальной категорией пространства32, потому что история времени не может наивно и безусловно подразумевать время. Подобно тому как так называемый spatial turn, пространственный поворот, был связан с отказом от евклидовой геометрической концепции пространства, историография – наряду с рядом других дисциплин – должна попытаться расстаться с понятием абсолютного времени. (И для этого вовсе не обязателен очередной громкий «поворот»: их уже было предостаточно.)

Справедливо было бы возразить, что существует изрядное количество исторических исследований, посвященных времени в его различных аспектах, больше всего – в области истории историографии, которая рассматривает модели прошлого и концепции истории33. Кроме того, есть исследования (некоторые из них уже признаны классическими), связанные в первую очередь с вопросами хронометрии и хронологии34 или – начиная с 2000 года – с феноменом рубежа веков35. Однако если отбросить несколько исключений – скажем, работы, посвященные истории будущего36 или власти времени37, – в большинстве этих исследований время всегда принимается как данность и куда реже проблематизируется как культурно-исторический конструкт. Речь именно об этом, о том, какие модели времени используются обществами в различных исторических контекстах, то есть как формы упорядочения и измерения времени используются для ориентации и организации социокультурных связей38.

В предисловии к известной книге Стивена Хокинга «Краткая история времени» Карл Саган прекрасно сформулировал: «Мы проживаем обычную жизнь, совершенно не понимая этого мира»39. Эту фразу вовсе не обязательно понимать в обличительном смысле. В конце концов, она о совершенно нормальном упрощении сложного, чем мы не только занимаемся ежедневно и по инерции, но и должны заниматься, если не хотим сойти с ума. Мы просто не можем себе позволить такую роскошь – каждый день спрашивать себя, почему все происходит именно так, как происходит, иначе мы бы даже не вставали с постели по утрам. Саган имел в виду естественные науки, в частности физику, и хотел сказать, что подавляющее большинство людей не задумывается ни о форме космоса, ни о форме элементарных частиц – в чем он, без сомнения, прав. Но его высказывание применимо также к социальным и культурным феноменам. Время тут удачный прототип, поскольку не только обнаруживает различные аспекты (физический, биологический, социальный, культурный и т. д.), но мы (неизбежно) обращаемся с ним как с чем-то самоочевидным, не спрашивая себя постоянно, что это за время40.

Здесь выявляется фундаментальная проблема историографического подхода к времени: время – везде и повсюду. «Время – одна из немногих фундаментальных категорий, которые мы используем для структурирования нашего восприятия мира. Пространство представляет соположение предметов в мире [Nebeneinander], время позволяет уловить их последовательность [Nacheinander]. Специальные принципы познания мира, такие как причинность и финальность, которые мы используем для описания конкретных свойств процессов, также содержат временно́е измерение. Таким образом, время универсально, но не как слово, а как организующий принцип сознания»41. И именно потому, что оно фундаментально, во времени так трудно разобраться. Как и в случае с пространством, знанием, памятью, религией или любыми иными темами, которые пользовались спросом на научном рынке в последние годы и десятилетия, время невозможно определить до четкого дефинитивного ядра. Здесь уместно сослаться на цитату, которую – по крайней мере, складывается такое впечатление – приводят в каждой второй публикации на тему времени. Блаженный Августин высказал знаменитую мысль: «Что же такое время? Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему – нет, не знаю»42.

Таким образом, благодаря Августину мы постигаем невозможность дефиниции времени. Во всяком случае, оно не может быть концептуализировано таким образом, чтобы быть или вневременным, или исторически полезным. Время постоянно ускользает от любой попытки окончательно заключить его в языковые рамки. В самом деле, невозможно сказать, что́ есть время. Точно так же невозможно ответить, чем время не является.